Сердце бури
Шрифт:
Но сейчас под властью какого-то немыслимого прозрения — быть может, именно оно и зовется «озарением смерти»? — в голову ворвалась другая мысль, простая и ясная. Она заставила Лею улыбнуться. Женщина подумала: «Это мой брат! В час скорби он зовет меня к себе, и я вновь смогу его увидеть…»
На долю секунды ей стало легко и спокойно. Генерал Органа вдруг ощутила себя невесомой пушинкой, подхваченной ветром. Впервые от нее не требовалось принимать какие-либо решения, тревожиться о судьбах ближних. Как будто невидимые цепи, тяготившие ее всю жизнь, наконец
Ночь поглотила ее сознание, хватка пальцев внезапно ослабла — и Лея, словно подкошенная, рухнула на пол, ничего больше не чувствуя. И почти не дыша.
Комментарий к Глава XV
П.с. Те, кто ждал «обнимашки», считайте это первым задатком.)
========== Глава XVI ==========
Мрак окутывает детскую комнату. Только слабый ночник, встроенный в изголовье кроватки, испускает голубоватое неоновое свечение. Вдоль стены вьются длинные тени. Их плавные, едва уловимые глазу движения и завораживают, и пугают. В окно через полупрозрачную тюлевую занавеску проглядываются очертания одного из спутников Чандрилы. Луна бросает блики на гладкую поверхность озера Сах’от, на берегу которого, неподалеку от дачи Верховного канцлера Мон Мотмы, расположена и усадьба, принадлежащая ее любимице — сенатору Органе.
Бену вновь шесть лет. И он снова один. Маленький мальчик, забытый всеми, потерянный во мраке — где-то между сном и явью.
Отца нет дома уже вторую неделю. У матери сегодня намечен важный ужин с представителями сектора Барма, и она предупредила, что будет поздно. Рядом с Беном только Трипио. Добродушный, верный и на редкость непутевый старый дроид. Но что он знает об одиночестве? И что робот может понимать в детских страхах? Наверняка, он снова предложит «юному мастеру Бену» выпить теплого молока, чтобы лучше спалось…
Да пошло все!..
Бен сердито дергается, переворачивается на другой бок и вновь смыкает веки. Он старается не замечать тот самый загадочный шепот, который начинает звучать всегда, как только вокруг гаснет свет. Едва слышное монотонное шипение. Навязчивое. Проникающее даже в самые отдаленные уголки души.
Где-то рядом во мраке притаилось неведомое существо, готовое растерзать его разум.
«Это мои фантазии, всего лишь фантазии…» — твердит себе мальчик, судорожно заглушая страшные звуки.
Так всегда говорит мама, когда он пытается рассказать ей об этом сумрачном шепоте. А папа берет его на колени, слегка покачивает и, глядя прямо в глаза, шутливо интересуется: «Ты ведь не боишься спать один, а, маленькая акула?» Или говорит с ясным намерением пристыдить сына: «Ты у нас уже большой парень, Бенни-Джо. Скоро сам будешь защищать маму…»
Бен чувствует в этой странной ласковости отца неловкую попытку смягчить удар, возвратить их маленькой семье, вечно живущей, словно на вулкане, хотя бы видимость мирной жизни.
Мальчик не уверен, верят ли ему родители на самом деле. Но точно знает, что они оба не хотят верить. И еще — что мать и отец скрывают
Однажды он окончательно убедился в своих подозрениях.
Это произошло полгода назад. Мама пришла домой уставшая и взбешенная срывом переговоров с какой-то промышленной корпорацией. У нее жутко болела голова, Бен сразу ощутил это и стал льнуть к ней, не отходя ни на секунду.
Когда сын в очередной раз упомянул о своих страхах, сенатор Органа, отчаянно закусив губу, со всей силы ударила кулаком по стене и сказала сквозь зубы: «Больше о твоих снах слышать не желаю!..»
Бен чувствовал, что в этот момент она готова заплакать. Она дышала так часто, как дышал много раз и он сам — когда обида подступала к горлу, перекрывая доступ кислороду.
Положив трясущиеся ладони на его плечи, Лея хорошенько встряхнула сына и несколько раз требовательно произнесла:
— Ты — нормальный мальчик, Бен. Нормальный. И тебе нечего бояться.
Ее поведение показалось ему необычным до жути, до трепета во всем теле. Несчастный ребенок смотрел на сжатые в нитку, лихорадочно дрожащие губы матери остекленевшим взглядом — и понимал к еще большему своему ужасу, что это он виноват во всем. Он умудрился сказать что-то такое, что вызвало у нее слезы.
Она была не просто рассержена. Она была напугана. Страх и злость слились в одно чувство глубокого смятения, которое плескалось в ее бархатных глазах, устремленных прямо к Бену. Он видел: что-то постоянно держит ее в страхе. Что-то, что сильнее их обоих. Что-то, что, возможно, способно им навредить. Может, это и есть то самое нечто из его видений? Может, своими постоянными жалобами он делает так, что маме достается тоже?..
— Нет, мамочка, пожалуйста, не плачь! Не надо, пожалуйста!.. — он звонко, надрывно кричал, цепляясь за ее платье. Это единственное, что он мог вымолвить.
Сила свидетель, он готов был пойти на что угодно — оглохнуть, ослепнуть, сойти с ума или размножить себе голову о стену прямо здесь и сейчас, — лишь бы его любимая мама не плакала…
Именно в тот день он обещал себе, что никогда больше не будет расстраивать ее своими навязчивыми разговорами.
Тогда он еще не знал, что это такое — молчать, когда тебе есть, что сказать. Постоянно удерживать страх в себе как неясное всепоглощающее чувство, как зловещее черное облако с размытыми краями, не давая ему облечься в слова. Он распирает тебя, сводя с ума, и ты не способен думать ни о чем, кроме того, что, на свою беду, поклялся никогда не упоминать…
Молчание — это груз, это тяжелая гиря, которая изо дня в день все сильнее, все ощутимее тяготит разум.
Такое не всякому взрослому под силу вытерпеть. Но Бен был ребенком.
Он снова ворочается и накрывается одеялом с головой. Его руки дрожат, сердце отбивает тревожный ритм. Нечто… оно где-то совсем близко. Бен готов поклясться, что чувствует его дыхание рядом. Душа мальчика наполнена страхом. Слезы сами собой катятся по щекам.
Нет, он не должен плакать! Ведь он и вправду уже взрослый.