Счастливчик
Шрифт:
— Привет, — запоздало здоровается. — Мама считает, ты при смерти.
Закатываю глаза.
— Она сильно преувеличивает.
— Ага, — понимающе кивает. — Есть у нее такая привычка. Так что если заболел, лежи, пей лекарства и не спорь.
Улыбаюсь, глядя на него. Из его уст строгость матери кажется вполне нормальной, ведь все дети не любят лечиться. Но только она забывает, что я-то давно не ребенок. Изабелла опоздала со своей заботой. Лет этак на семнадцать.
— Я подвернул ногу, — говорю.
Гай
— И все? — не верит.
Развожу руками.
— И все.
— Тю, — теперь смотрит как на полного идиота. — Тогда ты дурак, что она об этом узнала. Я никогда не говорю ей о мелочах, иначе начинает носиться, будто мне оторвало ногу.
Смеюсь. В точку, именно так Изабелла вчера и носилась.
— И надолго она теперь зарядилась? — спрашиваю.
Дергает плечом.
— Смотря как с работой. Будет свободна — пиши пропало. Будет занята — отстанет быстро.
Нехорошо желать своей матери проблем на работе, но, кажется, это мое единственное спасение.
Гай, не ожидая приглашения, плюхается на край кровати, болтает ногами в воздухе.
— Ты не думай, — говорит неожиданно серьезно. — Мама хорошая. Она просто… — хмурится, пытаясь подобрать подходящее слово, но не преуспевает, — такая.
Хмыкаю.
— Уже не ревнуешь?
Мотает головой из стороны в сторону.
— Не-а. Мы с ней поговорили, все хорошо.
Удивленно приподнимаю брови. Ну надо же. Мнение младшего сына таки имеет для Изабеллы значение, и она снизошла с ним поговорить, а не отдать приказ.
Рад за Гая, не завидую и не ревную ни капли, хочу смотаться отсюда.
— Пошли, — тороплю, берясь за ручку двери, — уже почти восемь.
— Мама сказала, тебе принесут завтрак в постель, — предостерегающе напоминает мальчик. — Если мама сказала…
— Ты совершенно прав, — соглашаюсь. Чтобы ни было между мной и Изабеллой, в жизни не скажу о ней ничего плохого перед братом. — Поэтому нужно поторопиться, пока его не успели сюда доставить.
Гай предвкушающе щурится, впервые напоминая мне мимикой мать.
— Мама будет в бешенстве.
Нет, он ее определенно не боится. И это дает мне надежду, что есть в Изабелле что-то человеческое, чего я до сих пор не увидел.
— Я извинюсь, — обещаю.
Кажется, мой ответ его удовлетворяет. Гай спрыгивает на пол и спешит к двери.
— Тогда я вперед? — оборачивается ко мне. — А то мне влетит, что не сдал тебя.
Киваю.
— Заметано. Беги.
Он аккуратно приоткрывает дверь, выглядывает в коридор и, только убедившись, что на горизонте нет шпионов, быстро выходит в коридор. Заговорщик юный.
Но ведь если Изабелла сумела воспитать такого отличного мальчишку, значит, и в ней есть что-то хорошее?
Или мне просто хочется так думать?
Когда я вхожу в столовую, Гай
Изабелла сжимает губы в линию. На мгновение мне кажется, что сейчас она вскочит и силой заставит меня вернуться в свою комнату. Но нет, она не трогается с места, только крепче сжимает в руке вилку, так, что бледнеют костяшки пальцев.
Гай был прав — Изабелла в бешенстве.
Делаю вид, что ничего не замечаю, и спокойно направляюсь к перегородке к Миле и ее дочери. Не оборачиваюсь, но лопатками чувствую, что Изабелла взглядом прожигает дыру в моей спине.
Самое отвратительное, что нога правда побаливает, и я заметно хромаю.
— Привет, — улыбаюсь Нине. — Доброе утро, — ее матери.
— Доброе, — с сомнением в голосе отзывается Мила и предоставляет меня дочери.
— Привет, — улыбается Нина снова немного смущенно.
— Тебе вчера влетело? — спрашиваю серьезно, когда женщина отходит.
Качает головой.
— Нет, — отвечает тихо, — пронесло. Грозилась поговорить со мной "позже", но так и не вызвала.
— Ей было чем заняться, — говорю, не вдаваясь в подробности. Зачем они Нине? Ей и так здорово досталось из-за гипертрофированной материнской заботы Изабеллы.
— Что будешь? — спрашивает девушка, меняя тему.
Улыбаюсь.
— А что есть?
Нина перечисляет, тоже с улыбкой. Несколько минут дружелюбно болтаем, после чего беру поднос и направляюсь к уже закрепившемуся за мной месту за столом. Хотел бы я сесть подальше от Изабеллы, но это будет воспринято как открытая конфронтация.
Она следит за мной взглядом до тех пор, пока не ставлю поднос на стол и не сажусь напротив нее. Вилка по-прежнему крепко сжата — не притронулась к еде за то время, что я ковылял туда и обратно и болтал с Ниной.
Продолжаю делать вид, что слеп на оба глаза и ничего не замечаю. Посылаю ей невинную улыбку, беззаботно отпиваю из кружки.
Убедившись, что ее непутевый старший сын не чувствует за собой никакой вины, Изабелле приходится заговорить самой:
— Я велела тебе лежать, — холодно, с упреком.
— Мне лучше. Зачем гонять ко мне Милу? К тому же, ногу нужно разрабатывать.
Да отпусти ты уже эту вилку или тыкни меня ею, наконец.
— Это та якобы врач сказала тебе разрабатывать больную ногу? — нет, вилка все еще ждет своего часа в ее руке.
— Маргарет — доктор, — говорю твердо. — И очень хороший доктор. Не "якобы".
Как я мог забыть о главном правиле — нельзя опровергать мнение Изабеллы? Вилка с грохотом падает на тарелку, на нас оборачиваются.
— Сегодня же пойдешь к Джорджу, и он проверит художества этой Маргарет, — сквозь зубы выдает Изабелла. — Это не обсуждается.