Разведчик
Шрифт:
Что у меня оставалось без них?
Я попыталась представить это, заставляя свой разум шагнуть вперед, за пределы этой боли, этого опустошения и этого ужасного дня.
Позволят ли мне вообще присутствовать на похоронах Райкера?
У меня не было на него никаких законных прав: ни кольца на пальце, ни официального статуса. Только любовь, которая выжигала меня изнутри, любовь, которая казалась вписанной в мои кости. Но в конечном итоге это ничего не значило, не так ли?
Его братья выстроятся в идеальную шеренгу с непроницаемыми лицами и сжатыми кулаками, пока почетный караул будет
Кому? Маркусу, наверное. Или кому-то из других братьев, с которыми он сражался и проливал кровь. Тем, кого армия до сих пор считала его ближайшими родственниками. Не мне.
Если бы мы были женаты, если бы мы успели зайти так далеко, этот флаг отдали бы мне. Я стояла бы там в черном, с дрожащими руками и разбитым сердцем, принимая тяжесть этого символа его службы и самопожертвования.
Но мы не были женаты. Мы не успели. И теперь уже никогда не успеем.
Мне придется вернуться в свою квартиру, снова делить быт с Пией, снова стоять за стойкой в «Палметто Роуз», делая вид, что мой мир не рухнул. Будто я уже не отдала себя будущему, которого больше не существует.
Я была готова стать его женой. Готова носить его фамилию, строить с ним жизнь и рожать ему детей. Но что теперь?
Мысль о том, чтобы вернуться назад и притворяться, что во мне хоть что-то осталось прежним, была невыносимой. Я больше не была прежней, и никогда уже не буду.
Рваный всхлип вырвался из моего горла, силы окончательно покинули меня, и я полностью рухнула на влажный песок. Земля подо мной была холодной, жесткой и непреклонной, но я почти не чувствовала ее. Мои руки скребли землю, хватаясь за ничто и за все сразу, пока тяжесть горя поглощала меня целиком.
Я завыла, издав звук настолько первобытный и сломленный, что он едва казался человеческим. Было плевать, кто это услышит; плевать, что люди Райкера все еще были рядом, а жители Фолли-Бич застыли вдалеке с бледными от ужаса лицами. Ничто не имело значения.
Потому что Райкера больше не было. Уилла больше не было. А я все еще была здесь.
Слезы текли по моему лицу — горячие, безостановочные, впитываясь в песок. Мое тело сотрясалось от силы страданий, а ребра трещали под давлением горя, слишком огромного, чтобы его можно было вместить.
Так вот каково это.
Вот почему люди, потерявшие свою великую любовь, никогда не оправляются. Вот почему некоторые из них больше не хотят жить.
Потому что в чем был смысл? Как я должна была существовать в мире без Райкера и без Уилла?
Океан звал меня; его волны накатывали медленно и размеренно, а прилив тянулся ко мне, как раскрытая ладонь. Теперь я понимала, как никогда раньше, почему люди уходят в воду и не оборачиваются. Как они позволяют морю укачать их, позволяют его тяжести утянуть их на дно и заполнить легкие, пока не исчезнет всякая боль.
Это было бы так легко.
Один шаг. Затем еще один. А потом — ничего.
Эта мысль скользнула в мой разум — обманчиво мягкая, шепчущая обещания покоя.
Может
Потому что внезапно мне снова стало восемь лет, и я сидела на заднем сиденье старого папиного «Шевроле», едва доставая ногами до пола, а рядом сидел Уилл и ухмылялся так, словно знал какую-то тайну. Папа повез нас за мороженым, хотя мы еще не доели ужин, и его смех разносился по салону пикапа, как музыка, когда он тянулся назад, чтобы взъерошить волосы сначала Уиллу, а потом мне.
— Иногда правила не имеют значения, малышка, — сказал тогда папа, протягивая мне тающий рожок ванильного мороженого с разноцветной посыпкой. — Иногда нужно просто брать хорошее, когда оно само идет тебе в руки.
Это воспоминание вскрыло что-то внутри меня — нечто кровоточащее и обнаженное, потому что я почти физически ощутила липкость мороженого на пальцах и услышала возмущения Уилла о том, что у меня посыпки больше, чем у него. Я видела теплую и успокаивающую улыбку отца в зеркале заднего вида и его смеющиеся глаза.
Но папы больше не было. А теперь не было и Уилла. И Райкера.
Новый всхлип вырвался из моего горла, и я еще глубже зарылась в песок, когда воспоминания обрушились на меня жестоким и безжалостным потоком.
Уилл учит меня кататься на велосипеде на школьной парковке, крепко держа сиденье и подбадривая меня даже тогда, когда я падала. Уилл тайком проводит меня на фильм с ограничением «13+», когда мне было десять, подкупив кассира пятью баксами и своей самоуверенной улыбкой. Уилл обнимает меня так крепко в день смерти папы и шепчет: Я с тобой, Иззи. Теперь только мы вдвоем. Я с тобой.
А потом Райкер. Райкер, прижимающийся своим лбом к моему в темноте и шепчущий вещи, которые никогда не произнес бы при свете дня. Райкер, держащий меня так, словно я — единственное в мире, что имеет значение. Райкер, обещающий сжечь этот мир ради меня.
Боже, неужели это все? Неужели мне суждено умереть здесь, вместе с ними? Неужели моя история заканчивается именно так — в одиночестве, сломленной, глядящей в бездну того, что могло бы быть?
Я не должна была остаться одна.
Уилл должен был быть рядом и смеяться над какой-нибудь дурацкой шуткой. Райкер должен был сжимать мою талию, притягивая меня к себе так, словно физически не мог вынести расстояние между нами. У меня должно было быть будущее. Свадьба. Жизнь. Может, даже ребенок с темными глазами и опасной ухмылкой Райкера.
Но судьба безжалостно все это разорвала, и теперь не осталось ничего, кроме воющего ветра, запаха дыма и соли и сокрушительной тяжести мира без них.
Я не смогла бы с этим справиться. Я не могла уйти с этого пляжа, от этого пламени, от почерневших руин пирса, где двух самых любимых мною людей только что проглотило заживо. У меня ничего не осталось.
Тело казалось легким, почти невесомым, словно я парила где-то снаружи и наблюдала за тем, как мои ноги несут меня вперед, к воде. Волны лизали берег — темные и бесконечные, нашептывая мягкие, успокаивающие колыбельные. Океан всегда был здесь и всегда ждал, раскинув свои объятия для потерянных душ.