Разведчик

Флинн Джек

Что со мной не так? Ведь все, о чем я могла думать, — это он.

Не о Мэтте, не о его окровавленном лице, а о Райкере.

Резкость в его голосе, то, как он посмотрел на меня перед тем, как нанести последний удар — словно он хотел, чтобы я это увидела, словно хотел, чтобы я знала, что он сделает это снова ради меня. И это заставляло меня задуматься, что еще он мог бы ради меня сделать.

Райкер был чертовски красив: его коротко и аккуратно остриженные темные волосы, линия волевого подбородка, то, как перекатывались мышцы на его предплечьях,

когда он скрещивал их на груди — он был поистине безупречным физическим экземпляром.

Я не уверена, что за всю свою жизнь меня когда-либо так сильно тянуло к мужчине.

Я оперлась руками о фарфоровую раковину, дыша слишком часто; в теле нарастал жар, и мне хотелось разрядки, я чувствовала, как влага пропитывает мои кружевные трусики — моя собственная влага. В тот момент мне было плевать, что я нахожусь на работе и что обстановка не самая подходящая.

Во мне пробудилось нечто первобытное, и я должна была уделить этому то внимание, которого оно требовало.

Райкер прикасался ко мне чуть раньше, заявил на меня права без единого слова: его пальцы на моем запястье, его ладонь на моем бедре — и я просто растаяла, ведь его прикосновение пустило ток по каждому моему нервному окончанию, включая и те, о наличии которых я даже не подозревала.

А сейчас?

Я издала дрожащий вздох, скользнув рукой вниз по животу, минуя пояс юбки, и улыбнулась, когда добралась до своего самого чувствительного места и ощутила тепло.

Мне не следовало этого делать и не следовало так думать о Райкере, но я думала; возможно, это возбуждало еще больше из-за того, что было под запретом. Я никогда не считала себя девушкой, жаждущей запретного, но вот я стою здесь, буквально истекая слюнями по одному очень запретному мужчине — и что бы подумал мой брат, если бы узнал?

Я обезумела от желания, представляя, как Райкер Дейн выглядит без рубашки, когда его мускулистое тело выставлено напоказ, а сильные плечи напрягаются; вот уж действительно услада для глаз.

Я представляла его грубые руки вместо своих собственных, его низкий, темный и опасный голос, указывающий мне, что делать. Когда мой пульс участился, я закрыла глаза и вообразила его на коленях передо мной, как его губы дразнят меня, голодно вылизывая — я бы, наверное, разлетелась на тысячу осколков, если бы его рот когда-нибудь действительно коснулся меня там.

Я прикусила губу, чтобы не издать ни звука, пока мои пальцы медленно и отчаянно вычерчивали круги по моему клитору.

Этого было недостаточно — мне нужно было больше.

Я думала о том, как бы я чувствовала его, прижатого ко мне: жар его тела, его тяжесть, то, как его дыхание касалось бы моей кожи, пока он шептал бы мне на ухо какую-нибудь пошлость. Я думала о его твердом члене, который, без сомнения, был отдельным шедевром, и о том, как он толкается в меня, заставляя кричать громче, чем когда-либо кричала Пиа с Беном.

Напряжение скручивалось все туже и туже, а ноги дрожали.

Я хотела стонать и хотела выкрикивать имя Райкера. Так влажно. Так близко.

Я издала

тихий, надломленный звук...

И тут...

Стук.

Глубокий голос прямо за дверью.

— Изабель.

Мое дыхание перехватило. Ох. О, Боже.

Я одернула руку, выпрямившись так быстро, что у меня едва не подкосились колени; сердце колотилось о ребра, а под кожей горячо пылал стыд.

Он что...

Он слышал меня?

Тишина затянулась.

Затем...

Низкий смешок.

У меня все оборвалось внутри.

— Даже кончить не смогла, да? — голос Райкера был полон мрачного веселья и чего-то совершенно иного — чего-то голодного. — Это потому, что тебе нужны вовсе не твои шаловливые пальчики.

Я тихонько заскулила. Ох, блядь.

Я смотрела на свое отражение в зеркале: тяжело вздымающаяся грудь, раскрасневшееся лицо и приоткрытые губы.

Меня поймали с поличным, но что самое ужасное? Я не чувствовала себя униженной — я чувствовала себя так, словно только что сама вложила ему в руки нож и бросила вызов пустить его в ход.

Неужели это и было моим сексуальным пробуждением?

10

РАЙКЕР

Ралстон бежал, как человек, который никогда раньше по-настоящему не испытывал страха.

Я смотрел, как он скрывается вниз по улице, одной рукой сжимая ребра, а другой в спешке нащупывая телефон. Его дыхание вырывалось рваными вздохами, а безупречная форма «Цитадели» была порвана и перепачкана кровью: он не привык к такому — к боли, к осознанию того, что кто-то более крупный, сильный и темный взял его на прицел.

Он думал, что его имя что-то значит, что медь на воротнике, семейные деньги и годы папиной защиты делали его неприкасаемым.

Теперь он усвоил урок.

Мне следовало позволить всему на этом закончиться. Следовало уйти в другую сторону.

Но я этого не сделал.

Вместо этого я повернул обратно к отелю с по-прежнему зашкаливающим пульсом и саднящими, сбитыми в кровь костяшками.

Изабель исчезла.

Она бросила зонт — зонт Ралстона — прямо там, на тротуаре, прежде чем скрыться внутри. Она смотрела на меня так, будто не была уверена в том, что видит, словно была напугана, но в памяти отложилось вовсе не это.

В памяти отложилось то, что скрывалось за этим страхом. Что-то еще. Что-то, в чем она еще сама не разобралась.

Я зашел в отель через боковой вход, быстро продвигаясь по коридорам и держась в тени: мне не нужно было, чтобы портье спрашивал, зачем я вернулся, и не нужно было, чтобы камеры видеонаблюдения фиксировали меня слишком много раз за один день.

Она была расстроена, это было очевидно.

Но мне не нравилось пребывать в неведении и не нравилось не видеть.

Быстрый взгляд на вестибюль подсказал мне, что к лифтам она не подходила и на гостевые этажи не направлялась. Нет. Она пошла по коридору, ведущему в заднюю часть отеля. Туда, куда уходил персонал, когда не хотел, чтобы его видели.