Разушенный мальчик
Шрифт:
Не говоря больше ни слова, я выхожу, готовясь разбить сердце Сид Рейн.
Глава 11
Ветер обдувает мои волосы теплым утром, когда мы с Джеремаей стоим на красном светофоре. Он пришел за мной с заднего двора, где я сидела у бассейна, опустив ноги в воду, пока солнце поднималось
Сегодня утром мы пропустили тренировку, и он сказал, что хочет взять меня с собой в путешествие. Позади нас, следуя в своем внедорожнике Мерседес, едет Николас с Риа на пассажирском сиденье. Джеремайя, казалось, был удивлен их приездом. Немного враждебным. Но Риа была взволнована, несомненно, жаждала побыть вдали от этого гребаного особняка.
Я вижу печаль в ее глазах, несмотря на то, что она нашла с Николасом. Она хочет свою семью.
По крайней мере, у нее есть та, которую стоит желать.
Я смотрю на Джеремайю, вижу, как его угольно-серая рубашка дополняет его загорелую кожу. Я замечаю его резкую линию челюсти, чисто выбритую и…
Нет.
Я вытесняю эти мысли из головы.
Он отказывается сказать мне, куда мы едем, но эти поездки, похоже, единственное время, когда мы можем быть рядом друг с другом без гнева и сексуального напряжения, разрушающих эти чертовы моменты.
Но когда рука Джеремайи лежит на ручке переключения передач, а другая крепко сжимает руль, его вены видны под черными часами, рукава рубашки закатаны до предплечий, я начинаю переосмысливать это сексуальное напряжение.
Мне нравится секс.
И всегда любила.
Возможно, это результат моего прошлого. Возможно, я продукт таких мужчин, как преподобный Уилсон. Мужчины, которые трогали меня, лизали меня и трахали меня, прежде чем я могла сказать «Да» или «Нет», кричать или плакать.
Это не имеет значения.
Я уже давно смирилась с тем, что секс — это бальзам для меня. Способ исчезнуть. Заглушить все эти надоедливые гребаные эмоции, которых я хочу избежать.
С тех пор как Джеремайя прижал меня к стене в том клубе, рассказав мне правду, которую он скрывал от меня слишком долго, я не могу перестать думать об этом. О нем. Вот так. Он и Люцифер — самые сексуальные мужчины, которых я когда-либо видела в своей жизни.
В этом плане ничего не изменилось.
Тем не менее, я заставляю себя смотреть прямо вперед. Смотреть на палящее солнце, когда Джеремайя поворачивает направо, на шоссе, а Николас следует за нами.
Джеремайя выглядит рассеянным. Он едва взглянул на меня, а когда в AMG играет Comedown группы Bush, он произносит слова, не подпевая.
Джеремайя все делает осознанно.
Но это выглядит… как рассеянность.
— Ты в порядке? — спрашиваю я его, стараясь говорить непринужденно, пока он переходит на другую полосу, конечно же, на скоростную.
Он перестает напевать под нос, смотрит на меня, его бледно-зеленые
Мы медленно ползем по трассе, видимо, из-за утренних пробок.
— Хороший разговор, — бормочу я, когда становится ясно, что он не собирается мне отвечать. Я ковыряю нитку на моих потертых джинсах, которые на несколько размеров больше, чтобы вместить мой бугорок, указательным пальцем провожу по джинсовой ткани, затем по коже. Я все еще бледная, но за четыре недели, проведенные вдали от этого гребаного культа, я приобрела немного цвета.
За те четыре недели, что я была с этим угрюмым парнем за рулем. Угрюмый, но я уверена, что он сделает для меня все на свете, так что я стараюсь не держать на него зла.
— Умная задница, — рычит он в ответ, не глядя на меня, пока мы мчимся в пробке, красные задние фонари далеко видны. Но его губы растягиваются в неохотную улыбку, и я пытаюсь сдержать свою собственную, моя рука превращается в кулак на бедре.
— Ты приглашаешь меня посидеть в пробке? Это наша поездка? Очень романтично, — говорю я ему, все еще глядя вперед.
Такт молчания, затем он дергает руль.
Я хватаюсь за ручку, моя вторая рука протягивается к его руке.
— Держись крепче, детка, — мягко говорит он, переключая передачу.
— Что ты… — я резко останавливаюсь, когда понимаю, что именно он делает. Он едет по цементной полосе, между бетонной разделительной полосой и вереницей гребаных машин справа от меня.
У меня открывается рот, когда я наблюдаю за сердитыми выражениями лиц людей, сидящих в своих машинах, мимо которых мы пролетаем. Напротив разделительной полосы движение свободное, и я все жду, когда в зеркале или впереди нас замигают синие огни, но Джеремайя, похоже, не разделяет моего гребаного беспокойства.
Я смотрю вперед, вижу, как грузовик сворачивает, чтобы посмотреть, из-за чего образовалась пробка. Я открываю рот, чтобы закричать, мое сердце бьется в груди, когда Джеремайя не делает никакого движения, чтобы затормозить.
Мы врежемся в этот грузовик.
Мы врежемся в грузовик, и в этой машине пострадаем только мы.
Джеремайя ругается под нос на неизвестном мне языке, все еще отказываясь затормозить, но в последнюю минуту грузовик, должно быть, видит, что мы приближаемся, и он возвращается в ряд с другими машинами, давя на клаксон, когда мы пролетаем мимо.
Мои ногти впиваются в кожу Джеремайи, сердце болезненно колотится в груди. Но под страхом скрывается и что-то другое. Прилив адреналина, пьянящий и опьяняющий.
— Да что с тобой такое? — спрашиваю я в любом случае, мой рот открыт, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.
— Ты хочешь сказать, что тебе это не понравилось? — спрашивает он, не глядя на меня, продолжая мчаться по средней полосе, мимо остановившегося транспорта, его глаза то и дело бросаются на вереницу машин, я полагаю, чтобы убедиться, что мы не врежемся в еще один долбаный грузовик.