Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Я отстраняюсь от него, и его челюсть сжимается, его хватка на секунду становится крепкой, но затем он отпускает ее, отступая назад.

— Я справлюсь, — тихо говорю я ему.

Он смотрит на меня долгое, долгое мгновение, и на секунду я боюсь, что он не уйдет.

Но потом он кивает и уходит, мягко закрыв за собой дверь.

Взяв с тумбочки телефон, который он мне купил, я в изнеможении переворачиваюсь в постели. Горит только мягкий свет ночника.

Я отправляю Рие сообщение, говоря ей, что слишком устала для горячей ванны. Секунду спустя, прежде чем я засунула телефон под подушку рядом с собой, она отвечает.

Риа: Не позволяй

ему высасывать из тебя жизнь. Он не заслуживает тебя.

Я бы хотела верить в это, но когда я кладу телефон и переворачиваюсь на спину, глядя на вентилятор, жужжащий высоко над головой в темноте, я думаю, что мы, возможно, заслуживаем друг друга.

Я закрываю глаза и не сплю. Но я думаю о нем, и это почти как сон.

Глава 6

— Ты хочешь трахнуть его, снова, да? Тебе мало было первого раза, когда он надел тебе на горло гребаный ремень? — я хватаю ее за руку, оттаскивая от двери, через которую она только что вошла.

На улице еще темно, а она пахнет им. Гребаной марихуаной, кожей и всем тем, чем она никогда больше не должна пахнуть, потому что… Она. Блядь. Моя.

Она прижимает ладони к моей голой груди, и хотя я чертовски зол и иногда думаю, что действительно ненавижу ее, ее прикосновение бьет током. Оно зажигает что-то во мне, и я должен удержать это. Гнев. Иначе я позволю ему пройтись по мне.

Я уже позволил.

Больше нет.

Не после того, как я только что поймал ее посреди гребаной ночи, когда она возвращалась из дома Маверика.

— А? Ответь мне, блядь, Лилит.

Она скрипит зубами, ее серебряные глаза полны обиды, гнева и… изнеможения. Она плохо спала. Она вообще почти не спит. И хотя она носит моего ребенка, она такая… хрупкая.

Ей нужно лучше заботиться о себе.

Мне нужно лучше заботиться о ней.

— Какого хрена ты там делала? — спрашиваю я, впиваясь в ее лицо. Она уступает мне шаг, прижимаясь спиной к двери. — От тебя, блядь, воняет как от него. Это отвратительно.

Я не могу этого вынести.

Я просто не могу вынести мысли о том, что она с кем-то другим. С той ночи, когда она была одета как Лилит на Хэллоуин, и я встретил ее на том перекрестке, она стала для меня именно такой. Моей второй половинкой. Я бы хотел, чтобы она чувствовала то же самое по отношению ко мне. Вот почему я был с той девушкой в Liber в новогоднюю ночь. Я бы никогда не прикоснулся к ней. И даже когда Мав пригласил Эллу, она сидела у него на коленях, ее бедра были раздвинуты, ее киска была так близко ко мне, что я мог, блядь, чувствовать ее запах… даже тогда я бы никогда не сделал этого.

Я бы никогда не изменил своей жене.

Но я бы рассказал ей все о тех случаях, когда я почти

сделал это, потому что она, кажется, забыла. Пока она отталкивает меня, доверяет всем, кроме меня, смотрит на меня так, будто боится меня или еще какого-то дерьма, она забывает, что другие женщины хотят меня.

Они, блядь, обожают меня.

Я никогда не причиню ей боль, заведя чертову интрижку, но я просто хочу, чтобы она заметила меня. Полюбила меня, как я люблю ее.

Я кладу одну руку ей на грудь, прижимая ее к двери. Другая рука все еще обхватывает ее руку, и она делает неглубокие вдохи, ее грудь быстро поднимается и опускается под моей ладонью. Я чувствую ее пульс под своими пальцами, он бьется, как будто она напугана.

Или в ярости.

— Люцифер, — говорит она, ее голос низкий, это одно слово — мое проклятое имя — на ее языке, и я начинаю сдуваться. Я чувствую, что разрываюсь, когда она произносит мое имя. Мне кажется, что большую часть времени рядом с ней я теряю рассудок, находясь с человеком, который на самом деле не хочет быть со мной. Но когда она произносит мое имя… все становится намного… лучше. Я заставляю себя ослабить хватку на ее руке, и она делает первый глубокий вдох с тех пор, как вошла сюда. Ее серебристые глаза ищут мои под длинными ресницами. Черт возьми, она чертовски красива.

— Ты сейчас под кайфом? — спрашивает она меня, и выражение ее лица… это чертовски больно.

Больно, и это ломает меня.

Я тяжело сглатываю, думая о линии, которую я перепрыгнул, прежде чем спуститься вниз в поисках ее. Если она не спала, я собирался встать. Если бы я был ей нужен, я был бы там.

Я не ожидал, что она уйдет.

Я смотрю вниз между нами, она в своих боевых ботинках, я в черных носках. Я уже собирался надеть ботинки и пойти искать ее. Если бы я увидел ее в его доме, я бы, наверное, убил его.

Я делаю вдох.

Я чувствую, как учащается мой собственный пульс — от гнева, от боли, от… гребаного удара.

Ее руки все еще прижаты к моей груди, и она скользит ими по моим ребрам, к спине, прижимая меня ближе к своему маленькому телу.

Я снова смотрю в ее глаза, когда отпускаю ее руку, убираю свою с ее груди и притягиваю ее к себе в объятия.

Кажется, что она прижимается ко мне. Как будто она знает, что я всегда буду поддерживать ее. Я всегда буду тем, кто ей нужен, даже если я все делаю… неправильно.

— Я волнуюсь за тебя, — говорит она, ее слова вибрируют на моей голой груди. — Я люблю тебя, ты знаешь это? Я люблю тебя, и я боюсь за тебя.

Мое сердце разрывается на две части от этих слов, когда я скольжу одной рукой вверх по ее спине, к ее волосам, пропуская пальцы сквозь мягкие пряди.

Мой подбородок лежит на ее голове, пока я говорю.

— Я люблю тебя так чертовски сильно. Я боюсь потерять тебя. Я боюсь, что кто-то заберет тебя у меня.