Разушенный мальчик
Шрифт:
Что случилось после.
Что сделал Люцифер, мать его, Маликов.
Нечеловеческий крик вырывается из моего рта, и я поднимаю голову, глядя в запотевшее зеркало, желая ударить по нему кулаком, чтобы стекло разбилось, чтобы моя кожа кровоточила, чтобы я, блядь, почувствовала хоть что-то.
Я могу сделать это только с ней. Как будто она — яд под моей кожей, подползающий все ближе к сердцу, кружащийся в моих венах. Однажды, я уверен, она может убить меня.
Я смотрю на булавку на белом мраморе столешницы, и это единственное, что меня успокаивает. И то едва-едва.
От этих мыслей
Я прочищаю горло, мой пульс учащается. Это либо Николас, либо она. Только эти двое могли войти ко мне в комнату и постучать в дверь моей чертовой ванной. Кроме того, бросив быстрый взгляд на свои матово-черные часы на стойке возле одной из золотых двойных раковин, я вижу, что еще нет и шести утра.
— Что? — воскликнул я, не заботясь о том, чтобы не выдать себя. Мне нравится, когда утро проходит в одиночестве. По правде говоря, я люблю, чтобы все было только для меня.
Я вижу, как покачивается золотая ручка двери, и проклинаю себя за то, что не схватил пистолет, который лежит в тумбочке. У меня есть охрана и запертые ворота, но, учитывая, что вокруг крутятся 6 и Несвятые, ожидая, что вот-вот нанесут удар и попытаются вернуть мою сестру, я должен быть лучше подготовлен.
Тем не менее, я встаю ровнее и иду к двери.
— Кто там, блядь, такой? — рычу я.
— Это я, ты, блядь…
Я поворачиваю замок и дергаю дверь, прежде чем Сид успевает закончить свое предложение. Мне нравится, когда она говорит со мной всякую чушь. Она единственный человек в мире, который никогда не боялся меня, но сейчас я не в настроении разбираться с ее дерьмом.
Я не думаю.
Тем не менее, на моем лице появляется улыбка, когда холодный воздух из моей спальни обдает мое обнаженное тело, одна рука прижата к двери, другая лежит на боку, когда я наклоняю голову, чтобы принять мою приемную сестру.
Но когда я это делаю, ее серебристые глаза широко раскрываются, прослеживая меня вверх и вниз, мое внимание привлекает что-то вокруг ее горла, зацепившееся, как кожа за ржавый гвоздь.
Мой пульс бьется в голове.
Я даже не слышу ее, ее рот открывается и закрывается, когда она делает шаг назад, ее грудь вздымается, на языке вертится какое-то оправдание, почему она прервала мое пребывание в ванной.
Но я не слушаю.
В моих руках возникает нервное, дергающее чувство, и прежде чем я успеваю остановить себя, я закрываю пространство между нами, хватаю черную бандану на ее горле и прижимаю ее к стене в моей спальне.
Ее ногти впиваются в мои предплечья, царапая меня.
Я не чувствую этого.
Я ничего не чувствую.
Ничего не вижу.
Только их.
Я не против темноты.
Для Ноктем это обязательное условие, сказали мне. Темные помещения. Три ночи без еды и воды.
Я чуть не рассмеялся, когда они это сказали, вспомнив свое пребывание в этой гребаной клетке. Но Люцифер внимательно наблюдал за мной, и я подумал о том, как он пришел навестить меня там, внизу.
Я
Он улыбался.
Но сейчас его нет рядом. Никого из них нет. Только я, колени подтянуты к груди, руки обхватили голени. Это какая-то пещера, нам завязали глаза и привели сюда. Остальные разделились. Никто не просил меня идти с ними. Они сделали вид, что меня здесь вообще нет, кроме Эзры, чьи темно-ореховые глаза соединились с моими в сиянии его фонарика.
Одна секунда.
Всего лишь доля секунды, и я подумал, что, возможно, он захочет, чтобы я был с ним. Я подумал о заколке. О коробке спичек. Его слова, сказанные шепотом.
Но я не сделал, как он просил, и его взгляд не был родственным.
Это была гребаная ненависть.
Иногда мне кажется, что он знает, что я сделал с Камерон.
Неважно. Так для меня лучше.
Не знаю, зачем я стараюсь поддерживать видимость. У меня есть дом. Деньги от семьи, которую я, блядь, убил. Я могу покончить со всеми ими.
Я видел в новостях, они сообщили, что я застрелил Форгов.
В сыром, влажном подземелье этой пещеры я тихонько рассмеялся, думая об этом. Я действительно стрелял в них. По крайней мере, троих.
Но я сделал гораздо худшее, чем это.
Дом потом сгорел. После того, как я выбрался. Я начал это пламя спичками Эзры, но закончил его Лазарь Маликов. Он ждал, когда я выбежал из дома.
Прямо в его объятия.
Он не обнял меня.
Не обнял.
Его глаза — такие голубые, что казались неестественными — смотрели на огонь. Дом, охваченный пламенем в ночи, на улице, которую я никогда не видел.
Никогда.
Когда они оторвали меня от Сид, у меня были завязаны глаза, когда они сажали меня в машину.
И только когда я прижался к Лазару, стиснув кулаки на его рубашке, зарывшись головой в его грудь, я понял, что прошло почти десять. Блядь. Лет. С тех пор, как я был снаружи.
Я заплакал сильнее.
Он оттолкнул меня, держал на расстоянии вытянутой руки, его взгляд метался вверх и вниз по моему обнаженному телу, покрытому кровью, его губы кривились от отвращения.
Я знал, что от меня плохо пахнет.
Выглядел плохо.
Но под полной луной в этом ночном небе, на частной улице, мне было все равно.
Я был свободен.