Райский сад
Шрифт:
— Что ты на это скажешь? — спросил Дэвид.
— Не знаю. Сегодня утром она была всем довольна. Ты же видел нас, когда закончил писать.
— Что же тогда сейчас?
— Может быть, реакция на вчерашнее? Она очень импульсивная девушка, Дэвид, и такая реакция для нее естественна.
— Вчера было так, словно любишь человека, которого уже нет на свете, — сказал он. — И в этом не было ничего естественного.
Он встал и заглянул в окно. Кэтрин спала в той же позе, ровно дыша.
— Спит крепко, — сказал он девушке. — Может, ты тоже приляжешь?
— Пожалуй.
— Я пойду в свой кабинет. Наши комнаты разделяет дверь, которая открывается в обе стороны.
Он прошел к себе,
— Поцелуй меня, — попросил он.
— С удовольствием. Я так люблю целовать тебя. Но позволить тебе остальное я не могу.
— Нет?
— Нет. Не могу. Хочешь, я сделаю для тебя что-нибудь другое? — сказала она. — Мне очень стыдно за «остальное», но ты сам знаешь, какие могут возникнуть проблемы.
— Тогда просто полежи рядом.
— С наслаждением.
— И делай все, что тебе захочется.
— Хорошо. И ты тоже, пожалуйста. Будем делать хотя бы то, что мы можем себе позволить.
Кэтрин спала долго, почти до самого вечера. Дэвид и девушка зашли в бар, и девушка сказала:
— Похоже, они никогда не повесят здесь зеркало.
— А ты говорила про зеркало старине Оролю?
— Да. Ему понравилась идея.
— Надо было заплатить ему за «Бюллингер» [36] .
36
В ресторанах и гостиницах положено оплачивать откупоривание и подачу к столу принесенного с собой вина.
— Я отдала ему четыре бутылки «Бюллингера» и две бутылки отличного коньяка. С ним все улажено. Я думаю, проблема в мадам.
— Ты абсолютно права.
— Я не хочу создавать проблем, Дэвид.
— Я не думаю, что ты создаешь проблемы.
Молоденький официант принес лед, и Дэвид приготовил для себя и Мариты мартини. Официант поставил на стол фаршированные чесноком оливки и ушел на кухню.
— Пойду взгляну, как там Кэтрин, — сказала девушка. — И будь что будет.
Ее не было минут десять. Дэвид взял ее бокал и решил выпить, пока мартини не нагрелся. Он поднес бокал к губам, и когда его губы коснулись его кромки, ему стало приятно от мысли, что губы Мариты тоже касались бокала. Он ощутил это настолько явственно, что обманывать себя не было смысла. «Вот все, что тебе нужно, — подумал он. — Это то, чего тебе не хватает для полной гармонии. Люби их обеих. Да что же с тобой случилось за это лето? Кто ты теперь?» Он снова поднес бокал к губам, и его реакция была точно такой же. «Хорошо, — сказал он, — но помни хотя бы о работе. Ведь ты совсем забросил ее. Нужно пахать, не поднимая головы».
Вошла девушка, и стоило ему увидеть ее счастливое лицо, как он безошибочно понял, что чувствует к ней.
— Кэтрин одевается, — сказала девушка. — Самочувствие отличное. Все замечательно, правда?
— Да, — ответил Дэвид, понимая, что его любовь к Кэтрин не уменьшилась ни на йоту.
— А куда подевался мой мартини?
— Я его выпил. Потому что это был твой мартини.
— Правда, Дэвид?
Лицо девушки залилось счастливым румянцем.
— Сказать что-то большее я не способен, — сказал он. — Я сделал тебе еще.
Она отпила из бокала и легонько провела губами по его кромке, потом отдала бокал Дэвиду, и он сделал то же самое, прежде чем сделать глоток.
— Ты очень красива, — сказал он. — И я люблю тебя.
Глава пятнадцатая
Он услышал,
Конечно, это не он стоял там в то утро в залатанной вельветовой куртке, выгоревшей почти до белизны, с подмышками, сгнившими от пота, — эту куртку он потом снял и отдал своему слуге и брату из племени камба. Тот разделял с ним вину и знал, чего им будет стоить эта задержка. Чернокожий слуга посмотрел на куртку, вдохнул кислый уксусный запах, передернулся от отвращения и, взявшись за рукава, с ухмылкой закинул на плечо; и они снова брели по серой запекшейся земле, с ружьями на плечах, и снова за ними тянулся строй носильщиков.
Там был не он, но он был этим человеком, пока писал, и им будет каждый, кто в конце концов прочитает о том, что они увидели, достигнув склона горы, если они его, конечно, достигнут, но это уже его задача, чтобы они были на базе еще до полудня. И каждый, кто прочитает рассказ и узнает о том, как там все было, запомнит его навсегда.
«Все, что твой отец делал, он делал и для тебя, — подумал он, — и хорошее, и прекрасное, и плохое, и очень плохое, и вовсе ужасное, и хуже некуда, и еще хуже. Ужасно, что человек с таким талантом наслаждения и разрушения ушел из жизни подобным образом, — думал он». Воспоминания об отце, даже самые тяжелые, все равно были счастьем, и Дэвид знал, что отцу понравился бы его рассказ.
Приближался полдень, когда он вышел из комнаты и босиком по мощеной террасе вышел к главному входу гостиницы. В большом зале рабочие вешали зеркало на стену за стойкой бара. Месье Ороль вместе с племянником следили за их работой. Дэвид перебросился с ними парой слов и отправился на кухню, где хлопотала мадам.
— У мадам не найдется пива? — спросил он ее.
— Mais certainement, Monsieur Bourne [37] , — сказала она, доставая из холодильника холодную бутылку.
37
Разумеется, месье Борн (фр.).
— Я буду пить из бутылки.
— Как месье пожелает. Леди, кажется, уехали в Ниццу. Месье хорошо поработал?
— Очень хорошо.
— Месье много работает и никогда не завтракает, — сказала мадам. — Это неправильно.
— У нас еще осталась икра?
— Конечно.
— Я бы съел пару ложек.
— У месье странный вкус, — сказала мадам. — Вчера вы запивали икру шампанским, сегодня — пивом.
— Сегодня я один, — сказал Дэвид. — Вы не знаете, мой велосипед еще в remise [38] !
38
Зд. — гараж (фр.).