Растворяюсь в тебе

Джессинжер Джей Ти

Я всхлипываю и разражаюсь новыми слезами.

Коул крепко обнимает меня и молча держит, пока я плачу у него на плече.

Через некоторое время, когда я уже успокоилась, он кончиками пальцев вытирает мои слезы и нежно целует меня.

— Мне очень жаль.

— Не надо! Мне жаль тебя! Коул, то, что вы с ней пережили вместе... я даже представить себе не могу.

Когда он снова заговаривает, его голос звучит устало.

— То, как мы начали, то, что я сделал... это не было основой для хороших отношений. Я не был ее рыцарем в сияющих

доспехах. Я был постоянным напоминанием о том, что она потеряла. Я вернулся в Лос-Анджелес, чтобы работать в фирме, но мы виделись так часто, как только могли. Выходные, праздники, что угодно. Но время от времени я замечал, что Киёко смотрит на меня так, будто ей противен мой вид. Как будто ее тошнит от меня. Она отрицала это, но я знал, что она видит, когда смотрит на мое лицо. Я был связующим звеном с уродством в ее прошлом. Я не приносил ей пользы, а только причинял ей еще большую боль. Поэтому покончил с этим.

Я вспоминаю, как он сидел один в той кабинке в тот вечер, когда мы встретились в баре отеля в Беверли-Хиллз. Я вспоминаю его мрачное выражение лица, атмосферу страдания и ненавижу себя за то, что была так беспечна, когда садилась за стол.

«Ты похож на самое большое сожаление многих женщин», — сказала я ему.

Как он мог простить меня?

Я начинаю извиняться, но он мягко отталкивает меня.

— Тебе никогда не нужно просить прощения за что-либо, Шэй. Я знаю, где твое сердце. Я знаю, что все хорошо. Ты единственный человек в мире, которому я мог бы рассказать эту историю и который не осудил бы меня за то, что я сделал. Так что спасибо тебе за то, что ты была моим безопасным пространством. С того самого дня, как мы встретились, ты проявляешь ко мне больше снисходительности, чем я заслуживаю.

У меня болит сердце. Оно болит так сильно, что кажется, будто оно сейчас разорвется и убьет меня.

— Где сейчас Киёко?

— Все еще в Ванкувере.

— А Аксель здесь.

— Он окончил академию и некоторое время работал в ФБР, но он не из тех, кому нравится выполнять чужие приказы. Поэтому он позвонил мне, и мы решили работать вместе. Мы создали свою собственную группировку, занимающуюся ночными перевозками. С моими деньгами, его подготовкой и связями мы можем многого добиться.

— Ты сказал, что он твой персональный шоппер.

Коул усмехается.

— И, если бы он это знал, он бы меня убил.

Я пытаюсь собрать все воедино, но упускаю детали.

— Итак, эти ночные перевозки. Как ты находишь людей, которым нужно исчезнуть?

— В основном из женских приютов. У меня есть знакомые, которые докладывают мне. Я не могу помочь всем, кто подвергся насилию, но женщины с детьми в приоритете. Они получают новую личность и новое место жительства.

— Значит, ты заботишься об их обидчиках. Так же, как ты поступил с Диланом.

— О большинстве из них. Иногда женщины не хотят, чтобы их обидчик умер. Если она предпочитает, то позволяю ей посмотреть, как я избиваю его до полусмерти, а затем заставляю перевести все свои деньги и недвижимость на счета, которые мы уже открыли на ее имя. Обычно это происходит только в том случае, если он богат.

— Но

что, если он отомстит? Что, если он решит не отпускать ее и найдет потом?

Его голос становится мрачным.

— Я убеждаюсь, что он понимает, что это невозможно.

Я думаю обо всем, что Коул мне рассказал, пытаясь представить, через что ему пришлось пройти и какой была его жизнь.

Но не могу себе этого представить.

Одиночество. Сердечная боль. Опасность...

Особенно опасность.

Встревоженная, я сижу и смотрю на него.

— Тебя поймают.

— Нет.

— Да, поймают, — настаиваю я, начиная паниковать. — Если ты будешь делать это регулярно, то никак не сможешь избежать этого!

— Начальник полиции — близкий друг семьи.

Я тупо смотрю на него, пока не понимаю, о чем он говорит.

— То есть он знает?

Коул кивает.

— Его пятнадцатилетняя дочь была убита своим парнем. Он любил с ней грубо обращаться. Шлепал ее. Однажды ночью он зашел слишком далеко и свернул ей шею. Но поскольку он был несовершеннолетним, без судимостей, и у него был очень хороший адвокат, он не стал отбывать срок. Получил условный срок и общественные работы. И неважно, кем был ее отец, парень все равно вышел на свободу.

Я смотрю на него с ужасом.

Глядя мне в глаза, Коул бормочет: — В этом мире нет справедливости для добрых людей. Только зло получает то, что хочет.

— Это невероятно удручающе.

— Именно поэтому была создана религия. Без загробной жизни, на которую можно надеяться, большинство из нас сдались бы и перерезали себе вены.

Я вздыхаю.

— Мне нужен еще один бокал вина.

Коул изучает меня, его лицо мрачно.

— Теперь ты понимаешь, почему я сказал, что я не завожу отношений? Почему я не подпускаю людей близко?

Когда я киваю, он говорит: — Если мы сделаем это, Шэй, если мы посвятим себя друг другу, ты должна мне кое-что пообещать.

— Что?

— Если ты когда-нибудь начнешь меня ненавидеть, то уйдешь. Потому что я уже знаю, что не смогу уйти от тебя. Я уже знаю, что недостаточно силен. Эта наша связь... это все, чего я когда-либо хотел, и все, чего, как я знаю, я не заслуживаю. Поэтому я буду держаться за нее так, будто от этого зависит моя жизнь. Я буду держаться, даже если нужно будет отпустить. Тебе придется стать тем, кто положит этому конец, если до этого дойдет. Пообещай мне, что сделаешь это.

Слезы снова наворачиваются на глаза. Удивительно, что у меня вообще что-то осталось.

— Я обещаю.

Коул пристально смотрит на меня, словно желая убедиться, что я говорю правду. То, что он видит, удовлетворяет его, потому что он кивает и протягивает руки.

Я ложусь ему на грудь и прижимаюсь к нему так близко, как только могу.

— Так что же нам делать с политикой отказа от отношений в компании?

— Мы работаем над этим.

— В каком смысле?

— Это значит, что мы осторожны. Очень осторожны. Мы продолжаем работать, как и раньше, только больше никаких связей на лестничной клетке. Мы будем видеться только вне офиса и желательно не на людях.