Растворяюсь в тебе
Шрифт:
Я некоторое время изучаю его черты лица, восхищаясь тем, насколько они тонки и симметричны, и удивляясь тому, как богатый парень, выглядящий как модель из GQ, занимается тем, чем он занимается.
— Какая у меня свобода действий? Потому что я знаю, что ты мистер Секретность и обычно не отвечаешь на вопросы.
С задумчивым видом Коул медленно проводит большим пальцем взад-вперед по моей щеке.
— Могу я сначала спросить тебя кое о чем?
— Да.
— Ты моя?
У меня перехватывает дыхание. Грудь сжимается.
— Ты знаешь ответ на этот вопрос.
— Я хочу услышать, как ты это скажешь.
— Я думала, ты не веришь в отношения?
— Не верю. Но ты украла мое сердце в первую же ночь, когда мы встретились, и я наконец понял, что сопротивляться тебе бесполезно. Каждый раз, когда тебя вижу, я словно впервые вижу солнце.
Закрываю глаза и напоминаю себе, что нужно дышать. Коул гладит меня по волосам, пока я не успокаиваюсь настолько, чтобы снова заговорить.
— Я бы солгала, если бы сказала, что хочу кого-то еще, кроме тебя. Или могу думать о чем-то другом. Ты взял мой мозг в заложники.
— Заложник — это хорошо.
— Нет, это не так. Заложник — это плохо. Заложник — это когда что-то или кого-то удерживают против его воли.
— Открой глаза.
Когда я это делаю, он смотрит на меня с таким обожанием, что у меня сердце замирает.
Глаза блестят, и Коул тихо говорит: — Я имел в виду, что это хорошо, потому что ты тоже взяла в заложники и мой мозг. И мое сердце. И мою душу. То, что от нее осталось. Все это твое, если ты захочешь.
Я снова закрываю глаза. Когда я говорю, мой голос срывается.
— Черт побери.
— Что?
— Я влюблена в Тони Сопрано, и все знают, что с ним случилось в конце.
Коул притягивает меня к себе и крепко обнимает, просунув под меня руку, чтобы я оказалась в объятиях. Затем он перекидывает ногу через обе мои, и я оказываюсь полностью окружена его теплом и силой.
Прижавшись к моей шее, он вздыхает.
— Я мечтаю о твоем запахе, — шепчет он. — Хотел бы я воспроизвести его, поедая одеколон и цветы, как тот идиот Флорентино.
Я поднимаю голову и смотрю на него, приподняв брови. Он закатывает глаза.
— Да, я читал «Любовь во время холеры». Эмери сказала, что это твоя любимая книга. Но должен сказать тебе, детка, я никогда в жизни не читал такого депрессивного дерьма. Когда закончил, мне уже нужен был рецепт на ксанакс.
— Ты говорил обо мне с Эмери?
Вместо ответа он кривится.
— Когда?
Коул нехотя признает: — В тот день, когда ты стала моей помощницей.
— После того, как я сказала тебе, что это она направила меня на работу?
— Да. Но не сердись на нее, она не ответила ни на один из десяти тысяч моих вопросов о тебе, кроме того, какая у тебя любимая книга. Она сказала, что вместо этого я должен поговорить с тобой.
— Это удивительное предложение, учитывая, что
— Не самое любимое.
— Нет? А что тогда?
Он отвечает совершенно беззаботно.
— Выводить пятна крови с белого коврового покрытия.
Когда я в ужасе молча смотрю на него, он усмехается.
— Я шучу.
— Я сейчас не в настроении для черного юмора, Коул. Пожалей меня.
Он укладывает мою голову себе на плечо и целует мои волосы.
— Боже, как хорошо.
Я снова закрываю глаза, кладу руку на центр его груди и считаю удары его сердца, пока не дохожу до шестидесяти. Затем вздыхаю и прижимаюсь к нему поближе, надеясь, что этот человек, которым я так очарована, однажды не станет объектом документального фильма о настоящем преступлении.
Коул гладит меня по спине и волосам, время от времени останавливаясь, чтобы поцеловать меня в щеку или лоб. Он такой нежный и милый, что почти невозможно примирить эту его сторону с другой, о существовании которой я знаю.
С той стороной, где живут все его монстры.
Спустя долгое время он спрашивает: — Ты в порядке?
— Да. А это значит, что меня, вероятно, следует заключить в тюрьму.
Он знает, что я имею в виду.
— Ты не опасна для общества, только потому что можешь принять темноту легче, чем другие люди.
— Не знаю, правильное ли слово «принять». Скорее, принять с распростертыми объятиями.
— У тебя не было угрызений совести из-за других.
— Нет, но Боб мне немного ближе, чем другие. И я не мучаюсь угрызениями совести из-за него. Я рада, что он уехал.
Через мгновение я добавляю: — Спасибо.
— Не за что. Если у тебя есть другие, о ком нужно позаботиться, составьте мне список.
— О Боже! Или подождите, это тоже был черный юмор?
— Нет. Ты можешь буквально составить мне список.
Я стону.
— Я притворюсь, что не слышала этого.
— Ты не можешь знать наверняка. Наличие такого человека, как я, может быть очень полезным.
— Пожалуйста, прекрати говорить.
— Хорошо. — Наступает небольшая пауза, затем Коул говорит: — Как же я буду отвечать на вопросы, если не могу говорить?
— Знаешь что? Мне плевать, что ты больше и сильнее меня и умеешь выводить кровь с белого ковра. Если ты не заткнешься хоть на минуту, я надеру тебе задницу.
Коул перекатывается на меня и смеется мне в шею. Потом отрывается, чтобы глотнуть воздуха, и глубоко целует меня, вдавливая в матрас и издавая тихий довольный стон.
— Шэй?
— Что?
— Скажи, что ты моя.
Вглядываясь в глубину его прекрасных синих глаз, понимаю, что какие бы странные силы ни свели нас вместе, они же делают сопротивление бесполезным. Связь, которую мы разделили в ту первую ночь, не ослабла со временем, а стала только сильнее.