Растворяюсь в тебе
Шрифт:
Как мать и дочь.
— Хорошо, мам. Я не буду.
— Я имею в виду... — Она прочищает горло. — Ты можешь сказать ему, что поговорила со мной. Это было бы прекрасно.
— Хорошо.
Мы сидим в неловком молчании, пока мама не спрашивает: — У тебя есть какие-нибудь планы на День благодарения?
Я всегда провожу этот день с папой и Хлоей, поскольку мама всегда была в Вегасе с Бобом, а я никогда не хотела приближаться к этому пьянице-безумцу, но, возможно, в этом году все будет иначе. Если Боб будет держаться подальше, возможно, мы с ней сможем встретиться.
—
— Нет. Мы с Мистером Бонсом, наверное, просто посмотрим парад Мейси15.
— Или ты можешь приехать в Лос-Анджелес, если хочешь. Или я могу поехать к тебе. Было бы здорово увидеться. Я скучаю по тебе.
Ее тихий вздох звучит громче, чем ей хотелось бы, и она поспешно придумывает оправдание, что Мистер Бонс поцарапал ей руку, чтобы скрыть это.
— Ну, подумай об этом. Не обязательно решать сейчас.
— Обязательно. Может быть... может быть, мы могли бы поговорить на следующей неделе? Если ты захочешь, я имею в виду.
От надежды, прозвучавшей в ее голосе прежде, чем она успела ее скрыть, у меня защемило сердце.
Проклятье. Я не буду плакать. Я не буду плакать. Не плачь!
Я мягко говорю: — С удовольствием, мам. Может, я позвоню тебе в это же время?
— Звучит неплохо. Тогда поговорим. Пока, милая.
— Пока, мам.
Я отключаюсь, затем падаю обратно на диван и смотрю в потолок, из уголков глаз текут слезы.
Надежда — это такая ужасная вещь. Опасная, ужасная вещь. Она сводит людей с ума.
Много лет назад я перестала надеяться, что мама изменится, что она станет той матерью, которая мне всегда была нужна, потому что было слишком больно продолжать держаться. Но после одного телефонного звонка та старая надежда, которую я считала убитой, снова ожила, как оживает зеленая травинка после того, как ее вытоптали ногами.
Пока еще рано говорить об этом, но, если Боб уйдет навсегда, а трезвость сохранится, я смогу встретиться с женщиной, которая пропала более двадцати лет назад.
Я прокручиваю журнал последних вызовов и в сотый раз смотрю на номер, с которого мне звонил Коул в прошлый понедельник. Затем в сотый раз спорю с собой, стоит ли сохранить его в контактах, удалить или заблокировать.
В конце концов, я ничего не делаю. Я просто отключаю телефон и наливаю себе вина.
В понедельник на работе ничего не происходит. Вторник и среда тоже проходят без происшествий. А в четверг я жду лифта, чтобы спуститься в кафетерий десятью этажами ниже, когда двери открываются, мое сердце уходит в пятки.
Между двумя другими людьми стоит Коул.
Он выглядит невероятно.
На нем голубовато-серый костюм. Его белая рубашка расстегнута у горла. Свежевыбритая кожа сияет здоровьем. На его щеках есть намек на солнечный загар. Его темные волосы блестят под светом, но они слегка растрепаны,
По тому, как мое тело реагирует на его присутствие, можно подумать, что меня ударили электрошокером.
Энергия проникает в меня, распаляя нервы и учащая пульс. Я уверена, что мой судорожный вздох слышен. Я замираю, не зная, что делать: развернуться и убежать или зайти в лифт и умереть от сердечного приступа.
Он поднимает взгляд на меня.
Наши глаза встречаются.
Пол разверзается и поглощает меня.
Нет, это просто ощущение. Но ощущение падения настолько острое, что у меня кружится голова. Я настолько дезориентирована, что забываю что-либо делать, кроме как стоять и смотреть на него.
Двери закрываются.
В последний момент Коул протягивает руку и останавливает их.
Они снова медленно открываются, и он отступает назад.
Тяжело сглатывая, с учащенным пульсом, я вхожу в лифт, вежливо киваю другим пассажирам, затем поворачиваюсь лицом к закрывающимся дверям.
Его взгляд на моем теле — это тысяча раскаленных игл, пронзающих меня сзади.
Один человек выходит на двадцать пятом этаже. Другой — на двадцатом. Потом мы с Коулом остаемся в лифте одни, и я старательно тренирую глубокое дыхание, чтобы не потерять сознание от нервов.
Я думаю, что он позволит мне выйти на моем этаже, не сказав мне ни слова, но в тот момент, когда двери закрываются за последним человеком и лифт начинает движение, он нажимает пальцем на кнопку «Стоп».
Лифт немного трясется, потом останавливается. Я стою и смотрю на закрытые двери, за спиной у меня стоит Коул, а сердце колотится как бешеное, пока он не говорит: — Отлично поработали на этой неделе, мисс Сандерс.
Его голос заставляет мои соски трепетать. Его тембр, такой глубокий и хриплый, такой красиво-мужественный... он заставляет меня вспоминать то, что не должна.
Почему я такая дура из-за этого мужчины?
Я закрываю глаза и делаю еще один глубокий вдох.
— Спасибо, мистер МакКорд.
— Как продвигается аудит 401(k)?
Я закрываю глаза и дышу, дышу, дышу.
— Я должна закончить его к завтрашнему дню.
— Должна? Или закончишь?
Коул придвигается ближе, и я чувствую тепло его тела. Он поднимает прядь моих волос к носу и вдыхает. Затем издает низкий звук в груди, точно такой же звук удовольствия, который я слышала, когда его лицо находилось между моих ног.
Спокойно, девочка. Спокойно.
— Я... я закону.
— Хорошо. Это очень хорошо, мисс Сандерс. Я доволен. — Он опускает голову и глубоко вдыхает возле моей шеи.
Мои соски мгновенно твердеют. Я проглатываю стон потребности, зарождающийся в глубине моего горла.
Его теплое дыхание омывает мою кожу, и он шепчет: — Я скучал по тебе, детка. Я так чертовски скучал по тебе.
— Правда? Хм. Должно быть, я пропустила все твои звонки. И твои электронные письма. И твои служебные записки. Нет, подожди, я получила одну из них. Но она не была наполнена тоской.