Профессор

Скай Уоррен

Я засовываю сумку под сиденье, достаю новую, пахнущую свежей бумагой тетрадь и указующий перст судьбы в виде карандаша.

— Ты знаешь, кто будет вести? — спрашивает парень, опускаясь на соседнее сиденье.

У него песочного цвета волосы и знакомое лицо — я определённо видела его на других парах по специальности, наверное, мы учимся на одном направлении, но имени вспомнить не могу: Тайлер? Трэвис? Что-то в этом роде.

Я пожимаю плечами, отрывая взгляд от тетради.

— Думала, Оглеви, как и было

в расписании.

Профессор Оглеви — живая легенда, динозавр академического мира, она преподаёт в Тэнглвуде, кажется, с незапамятных времён, причём не только преподаёт как тенюрный профессор, но и сама когда-то училась здесь, будучи одной из первых женщин, которых вообще приняли в университет на полный курс.

В целом она мне нравилась — умная, вдумчивая, невероятно эрудированная, хоть и немного рассеянная, вечно теряющая очки или страницы своих лекций.

Правда, когда я была у неё на «Введении в литературу», она почему-то постоянно занижала мне баллы, и причины этого я до сих пор не понимала до конца.

Я привыкла получать чистые «А» даже от самых строгих и придирчивых преподавателей, привыкла к их пометкам на полях моих работ: «отличная мысль!» или просто восторженное «да!», подчёркнутое три раза.

А профессор Оглеви оставляла длинные, загадочные заметки своей фирменной фиолетовой ручкой: «Копни глубже, Энн», «Загляни под поверхность», «Там что-то есть для тебя, мисс Хилл, между строк».

Я препарировала «Венецианского купца» до последней живой клетки, знала каждый символ, каждую метафору, каждый исторический и культурный контекст — чего же я не заметила? Что упустила?

Но я была вполне готова учиться у неё и на этом курсе, готова снова принимать её загадочные комментарии и неохотные, будто вымученные «А», ведь в конечном счёте они не влияли на мой средний балл настолько, чтобы угрожать стипендии.

Тайлер, или Трэвис, отрицательно качает головой, и на его лице появляется ухмылка.

— Она ушла в отпуск, вроде как срочно.

— Что? — переспрашиваю я, удивлённая. — На весь семестр?

— Академический отпуск, да, — подтверждает он. — По крайней мере, так говорят.

— А что случилось?

Он пожимает плечами, и его ухмылка становится шире, явно наслаждаясь возможностью поделиться сплетней.

— Слышал, её застукали на OnlyFans, выкладывающей контент для… особых ценителей.

Моё лицо само собой кривится от неловкости и недоверия.

Я вся за секс-позитив, за возраст-позитив и вообще за свободу самовыражения, но я правда, всем сердцем не верю, что фризевая, седовласая, всегда в твидовых юбках миссис Оглеви сидела на том приложении, делясь чем бы то ни было.

— Может, у неё кто-то умер в семье, или она сама заболела, — предлагаю я более правдоподобное, хоть и менее пикантное объяснение.

Он снова пожимает плечами, его интерес к теме

явно иссякает.

— Какая разница? В любом случае в этом году она ничего не ведёт. На этот семестр поставили Дэвиса читать «Введение в литературу» у первокурсников.

Может, он и этот курс возьмёт — «Трагедии Шекспира», — мелькает у меня мысль, хотя у профессора Дэвиса и так своя внушительная нагрузка и собственные исследования, о важности которых он любит напоминать при каждом удобном случае, мол, это куда значимее, чем примитивное понимание текстов нерадивыми студентами.

Представить, что он возьмёт на себя полную ставку другого профессора, довольно трудно.

И вот теперь я замечаю: в аудитории витает какое-то необычное, почти электрическое ожидание, студенты перешёптываются, обмениваются взглядами.

Все уже знают, что будет новый преподаватель? Или это что-то другое, что-то эфирное, предчувствие, что в этом семестре всё пойдёт не так, как планировалось, что курс будет другим, особенным?

Я делаю ещё один, укрепляющий глоток кофе — спасибо, Брэндон, хоть за это.

Может, пригласили кого-то со стороны, звезду из другого университета, такое в нашем департаменте редкость, но случается: у нас много позёрства, много разговоров о том, как другие литературоведческие кафедры не дотягивают до нашего уровня и как мы эксклюзивны в найме, но я видела подобное на других курсах — социологию, например, у нас одно время читал человек из Принстона, пока наша постоянная преподавательница была в декретном отпуске.

Тайлер фыркает, привлекая моё внимание.

— Удачи тому, кто бы это ни был. По крайней мере, больше не придётся слушать бесконечные истории про кошку Оглеви.

Да, Твинклс — её сиамская кошка — невероятным образом попадала в удивительное количество историй о средневековой литературе и структуралистском анализе, и как бы меня это ни раздражало порой, я не собираюсь соглашаться с его насмешливым тоном вслух.

Грустная правда академического мира: он до сих пор остаётся в значительной степени мужским, и хотя женщины вносят в науку не меньше, если не больше, им всё равно дают меньше признания, меньше места и больше критики за те же самые действия.

В лектории, как я сейчас замечаю, есть два входа: один спереди, через который вошли мы, и обычно через него же входят преподаватели — с сумками для ноутбуков или старомодными кожаными портфелями, щёки слегка розовые от короткой, бодрой прогулки от Центра гуманитарных исследований, того нового, блестящего здания из стекла и стали, где кабинеты, может, и меньше, но зато кондиционер работает надёжно и без перебоев.

В этом же старом здании к лекториям часто примыкают маленькие кабинеты — пережиток тех времён, когда профессора жили, работали и преподавали в одной и той же комнате.