Предел Адаптации
Шрифт:
«Кто знает, от скольки до скольки сегодня принимает Петрович?»
«Он вообще принимает людей? Или только души?»
«Ребята, кто был у него на консультации, это больно?»
Артём возвращался с последней пары, когда телефон в кармане пискнул.
Сообщение от Данилы:
«Вечером выходим в люди. Парк, лавочка, семечки, философия. Ты с нами, а то я обижусь».
Следом второе:
«Серьёзно. Надо проветрить мозги. Сначала
Артём усмехнулся. Он стоял у входа в главный корпус, рюкзак тянул плечо, вокруг сновали люди с папками, ноутами, кофе в одноразовых стаканчиках.
«Окей, — набрал он. — Но максимум до одиннадцати. Мне завтра к родителям, обещал помочь с проводкой».
Ответ прилетел мгновенно:
«До одиннадцати так до одиннадцати, дед. Я за тобой зайду».
К восьми вечера он уже стоял внизу, у входа общаги, засовывая руки в карманы куртки. Воздух был влажный, пахло сырой землёй и чем-то жареным из окна на пятом этаже.
Данила вывалился из подъезда, как обычно, будто его только что выпустили на волю: кроссовки, толстовка, капюшон на полу-головы.
— Ну что, деревня, — сказал он. — Готова к культурному отдыху?
— Если ты называешь культурным отдыхом семечки и мат, — ответил Артём, — то да.
— Ты ещё забыл философию, — Данила поднял палец. — Без неё никуда.
К ним присоединились Ильдар и Ваня. Первый — с вечной бумажной кружкой кофе в руке, второй — с пакетом, в котором явно что-то шуршало.
— Я закупился, — гордо заявил Ваня, тряся пакетом. — Семечки, печенье, шоколадка. Нам хватит на выживание часа на два.
— Главное — не на больше, — заметил Ильдар. — На больше нам нужна будет ипотека.
Они дошли до небольшого парка недалеко от универа — пара аллей, лавочки, детская площадка, парочка фонарей, которые светили то ярче, то тусклее. Вечером здесь было тихо: редкие мамы с колясками, собачники, две-три парочки на дальних скамейках, прячущихся в тени.
— Вот здесь, — Данила хлопнул ладонью по спинке лавки, — и будет наш философский клуб.
Они уселись. Ваня открыл пакет, посыпал семечки в общую ладонь.
— Ну что, — сказал он. — О чём плачем сегодня?
— Я предлагаю не плакать, а планировать, — сказал Ильдар, отхлёбывая кофе. — Нам же скоро распределяться. Теоретически.
— Теоретически — да, — вздохнул Данила. — Практически — нас сначала отчислят, а потом распределят по вахтам и стройкам.
— Тебя, — уточнил Ваня. — Меня распределят в бухгалтерию, я умру там от таблиц.
— А тебя, Лазарев, — Данила повернулся к Артёму, — куда понесёт после универа?
— Для начала — бы его закончить, — ответил тот. — А там… не знаю. Если честно, дальше второго курса жизнь как-то расплывается.
— Ты же железки любишь, — напомнил Ильдар. — Вон, стройки, заводы, ремонт. Сейчас без инженеров
— И без нормальных слесарей, — добавил Ваня. — Твои родители это подтвердят.
— Они уже подтверждают, — усмехнулся Артём. — Отец сегодня говорил, что половина мужиков на станции умеют только три вещи: курить, ныть и терять инструмент.
— Высококвалифицированный труд, — заметил Данила. — Ты им покажешь, как надо. В смысле — когда вырастешь.
— А я что, сейчас маленький? — удивился Артём.
— По сравнению со мной — да, — важно сказал Данила.
Они смеялись, перебрасывались репликами. В какой-то момент разговор плавно перетёк на тему «а что вообще в мире творится».
— Вы новости смотрели? — спросил Ваня, вытряхивая очередную горсть семечек. — Опять где-то там у границы стреляли.
— Я новости отключил, — признался Ильдар. — Мне и так Петрович нервную систему добивает. Если ещё телевизор подключить, я повешусь на проводах.
— А ты не думал, — задумчиво сказал Данила, — что к тому моменту, когда мы закончим универ, нас могут уже на другом фронте просить знания применять?
— Оптимист, — скривился Ваня. — Ладно, хватит. Я хочу хотя бы один вечер прожить без разговоров про «фронты».
— Вот именно, — поддержал его Артём. — Давайте вернёмся к обсуждению вечного. Например, почему в общаге всегда ломается тот душ, которым ты собирался пользоваться.
Они сменили тему. Говорили о мелочах: о соседях, о вахтёрше, которая знала по имени всех и ещё их бабушек, о том, как Ваня умудрился спать на лекции и при этом отвечать на автомате, о том, как Данила пытался починить розетку, получил током и выдал такой крик, что весь этаж подумал, будто кого-то режут.
— Это был творческий крик, — оправдывался Данила. — Поставили бы микрофон, продали бы.
Время тянулось незаметно. Фонари стали светить ярче, парк постепенно пустел. Собаки увели хозяев домой, мамы — детей, парочки исчезли в разные стороны.
— Всё, — сказал Ваня, посмотрев на часы. — Я пенсионер, мне утром на пары. Я домой.
— Я тоже, — поднялся Ильдар. — Если завтра не сдам отчёт по лабе, меня сам преподаватель повесит на проводах.
— Давайте, — Артём встал следом. — Я сейчас дойду до остановки и дальше пешком.
— В смысле пешком? — Данила поднял бровь. — До общаги?
— Нет, — покачал головой Артём. — До родителей. Я же завтра рано к ним. У них там розетка искрит, отец попросил глянуть. Если сейчас к ним переберусь, утром не надо будет мотаться.
— Тогда бери автобус, — разумно заметил Ваня. — Ночь на дворе почти.
— Какой автобус, — фыркнул Данила. — Они уже как честные люди, наверное, перестали ходить.
— Там недалеко, — сказал Артём. — Сократим через частный сектор, и я выскочу как раз к той улице, что к дому идёт.