Последний Герой. Том 2
Шрифт:
— Коробова, Коробова, — бормотала она.
Порылась в папках, взяла одну из них.
— Есть такая, да… Майор полиции, — повторила Вера Олеговна, глядя в бумаги, будто в первый раз увидела документы на Кобру. Открыла картонку, стала листать.
— И как у нее здоровье? — поинтересовался я.
— Имеются определённые риски, — медленно проговорила она, вчитываясь в строки. — В анамнезе зафиксированы признаки посттравматического стрессового расстройства, адаптационные нарушения, а также эпизодические проявления параноидальной настороженности…
—
А про себя подумал, на бумаге всё можно прописать, а по факту — здорова. Адекватна. Настоящая кобра…
Прокофьева скептически нахмурилась, хотела было закрыть папку и уже что-то сказать против, дать от ворот поворот, когда в тишине кабинета раздался рингтон из моего телефона, выставленный на звук будильника.
Тихие переливы гитары — те самые, из начала «Лирики». Мелодичный перебор, как из другой эпохи. Песня пошла фоном, будто из глубин памяти. Тот самый медляк. Давно не модный, но — наш, под который мы когда-то зависли на танцполе в прокуренном зале караоке где-то на окраине.
Тогда, в девяностых, я напряг диджея прокрутить песню трижды подряд. Без подпевок, без пьяных голосов, без лишних шумов — просто музыка. Она любила эту песню, и я это запомнил. И все три раза мы кружились медленно, плотно прижавшись друг к другу, слишком крепко для первого свидания.
Но в тот вечер было плевать, на каком мы там свидании. Было чувство, будто за нами ничего нет. Только мы и та песня.
Вера тогда смеялась, немного пряталась лицом в плечо, краснела, запивала стеснение бокалом дешёвого вина, которое ей казалось тогда «шикарным», а сама не уходила, продолжала танцевать. Глаза у неё были закрыты. Руки доверчиво сцеплены у меня на шее. Мы стояли, как будто нас обернули в музыку и вырезали из всего мира. И этого было достаточно.
Теперь эта же мелодия звучала снова. Только кабинет, казенные стены, металлическая картотека в углу да прямой взгляд женщины в белом халате напротив. Всё по-другому, и всё — как тогда.
Воспоминание ее накрыло неожиданно. Словно кто-то взял и сорвал занавес, кто-то на арене прошёл по канату, который я натянул между прошлым и настоящим. Я не торопился. Молча, медленно стал шарить по карманам, будто в поисках телефона, но на самом деле не торопился его найти, и пошел уже куплет:
'Сигарета мелькает во тьме,
ветер пепел в лицо швырнул мне…'.
Нашёл телефон, будто бы неуклюже вытащил из кармана. Он, естественно, выскользнул и с глухим стуком откатился в сторону по скользкому линолеуму.
Она будто очнулась, торопливо встала, наклонилась — одновременно со мной. Мы чуть не стукнулись лбами. Я взглянул ей в глаза. Там было что-то. Узнавание. Или, может, воспоминание — точно такое же, как у меня. Я поднял телефон, улыбнулся и сел снова на свой стул. Она неловко отстранилась. А взгляд был обращен в никуда.
В прошлое, в ее молодость.
— Извините, — прервал я паузу, выключая
Она сидела напротив, крутила в пальцах авторучку, теребила так, будто собиралась переломить пополам. Но глаза упрямо не поднимала. А я, стараясь не суетиться, достал из внутреннего кармана куртки знакомую белую бутылочку альмагеля, потряс её пару раз, сделал два глотка прямо из горлышка и убрал обратно.
Она это увидела. Ручка выскользнула из её пальцев, покатилась по столу, затем глухо стукнулась об пол. Вера не шелохнулась, будто не заметила.
Когда-то я, действительно, подхватил ментовскую болезнь — язву. Хроника. Всё как положено: нервы, дежурства, бутеры и сало на ходу, кофе и курево вместо обеда. Так и не долечился. С ней и ушёл. Помню, как она, совсем молоденькая, бегала в аптеку, искала мне именно такую же бутылочку, приносила, открывала, поила из своих рук. Тогда я ещё пытался отшучиваться, отмахивался. Не любил этой меловой жижи, которая морозила язык. Но с ней рядом принимал.
Я взглянул на Веру. Участливо спросил:
— Что с вами, Вера Олеговна?
— Извините… У вас… проблемы с желудком? — пробормотала она, будто очнулась от наваждения.
— Ерунда. Язва. Профессиональная. Не статья — носить можно, — сказал я, улыбнувшись.
Это была её шутка, я её подхватил ещё тогда, в прошлой жизни. Она хорошо её знала. Её пальцы дрогнули, губы сжались, потом она провела ладонью по лицу, будто стирала с глаз не то слёзы, не то наваждение. Шмыгнула носом.
И снова пауза, а я не торопил.
— Вам непременно нужно обследоваться, Максим, — проговорила она и качнула так головой, как раньше, когда я отказывался от злосчастного Алмагеля.
Я заблаговременно навел про нее справки. Два раза замужем, два развода — и сейчас одна. Что-то не срослось. Оба раза она выходила замуж за оперативников. Видимо, искала похожего на Лютого… Или я себя немного обманываю, и это просто совпадение. Сейчас не спросишь, да и не нужно.
Но мой странный визит всё-таки произвел на нее огромное впечатление. Да и на меня тоже…
— Спасибо за беспокойство, — кивнул я. — Не люблю больницы.
— Скажите, Максим, — пробормотала она. — Как ваша фамилия?
— Яровой, — уже бодренько ответил я. — Максим Сергеевич Яровой…
— Скажите, а вы не родственник случайно? М-м… — она замялась, подбирая слова.
— Кого? — изобразил я на лице любопытство.
— Нет, нет… никого… я просто… Что-то сегодня день необычный, магнитные бури, чувствительная я в такие дни. Значит, вы хотите стать… оперуполномоченным?
— Так точно, Вера Олеговна… Считаю, что это мое призвание.
— Что же… похвально. Да-да… конечно, но вы язву-то лечите. Я вас прошу как врач. И Алмагель сейчас — не самое современное средство. Вам нужно непременно обследоваться. Я могу договориться, пройдете обследование на самом новейшем оборудовании вне записи…