Поселение

Недлинский Алексей

– А что за контингент, Гарик? Бичей-то я и сам наберу.

Понтуется, ясно, - сгниет все, пока столько бичей найдет. Но говорю:

– Нет, хануриков не подпустим к урожаю. Одни комсомольцы будут, сами как огурчики.

Ну все, заметано. Если что, говорю, стольник верну через неделю. А у меня знакомый по префу - директор техникума. Как раз базарили с ним недавно. У них обязалово - студентов летом припахать. Трудовой семестр, смычка с селом, стирание граней. И каждый год - головная боль: распихать всех. И с жильем, с кормежкой заморочки - родители потом возбухают. А у Ли для сезонников - барак с разгородкой,

а хаванину жена с дочками стряпают. Нет, не собачину, что ты. Это у них деликатес, для себя откармливают. Ну, мчусь к директору этому. Оказалось, я для него - как голубь с ветвью в зубах. Как раз сессия заканчивается, а две группы еще не пристроены.

– Только, Гарик, транспорт пусть совхоз организует.

– Конечно, - говорю, - львовский автобус, а как же!
– не сказал ведь ему, что к корейцу едут, я как бы от совхоза шустрю. Пусть начнут работать - там уже утрясется.

Львовский автобус - это у меня в автопарке кореш начальствует, мы с ним давно в хороших. Простой мужик, но любит шампанское, извращенец. Мчусь домой, две бутылочки из загашника - и к нему. Он увидел серебряные головки:

– Что-то надо, Гарик?

– Та-а... Оно так, что и надо, и не надо. Давай охладим сначала.

Ну, распили с ним газировки этой, уладили, полстольника я ему оставил: хочет - через бухгалтерию пусть проводит, хочет - леденцов себе купит.

Хожу уже медленно, но еще не все дела. Школьный мой кент один - художником в доме культуры. С ним проще, он сам мой должник, сколько раз на мои похмелялся.

Объяснил ему, что мне нужно.

– Конечно, - говорит, - можно даже и покруче что-нибудь, цитату из вождей.

– Не надо цитат, сделай, как я прошу, - я его знаю, такую цитату найдет - вместо Ли в ментуру все поедем.

И вот - всё, вроде, а тревожно на душе, как с незастегнутой ширинкой. Думал, думал, вдруг ударило - лабухов забыл! А на завтра уже церемония! Хорошо, когда батю хоронил, записал один номерок. Там душевный такой коллектив, надежды маленький оркестрик. Вот их бугру и звоню:

– Можете завтра в восемь?

– Погоди, сейчас гляну, когда первый жмур. Ага, в девять у нас. А надолго работы?

– Да двадцать минут. Репертуар-то есть подходящий?

Сговорились за полста. Первый раз за неделю спал без кошмаров. Назавтра - транспарант у техникума: "Урожай - в закрома Родины!", "Прощание славянки" гремит, полный "лев" комсомольцев - тронулись. А послезавтра - на море, как планировал. И ведь скажи, не заслужил разве? Всем по кайфу сделал, как Дед Мороз".

– Тебе бы, правда, по комсомольской линии, Гарик, с твоей энергией.

– Точно. Платили бы по два червонца с головы - я бы весь Китай под наши знамена привел.

ХХ

– Леня, а ты в курсе, почему тебя с нижнего перевели?

– Технорук дуркует.

– Нет, зря ты. Он тебя спасал. Мне вчера Нинон рассказала. А ей - Малинникова.

Чей-то муж звонил из Вишерогорска, кричал, что тебе голову отрубит. Кого ты там соблазнил-то?

Вот оно что! Володя, значит, больше некому. Ой-ой, смотри ты, горячий чалдонский парень! Не верю я в такие страсти. Ну, клуб он там хотел подпалить - так и то, наверно, понты одни, иначе - почему ж условно дали? Но чтобы голову - пусть не смешит. Селиван пол-Вишерогорска раком переставил - и ничего, ни пикнул

никто.

Что сам я за рогодавцем своим по всей Садовой с молотком наперевес гнался - это не показатель. Я на французской классике воспитан: Кармен, Вальмон. А здесь-то откуда этому взяться? Или уж собрался рубить - руби, зачем хозяину звонить.

Неохота настоящий срок тянуть? Тогда онанируй в тряпочку, если такой ревнивец. А с бабами - ни-ни. У ревнивого, прежде чем с девкой сойтись, мешок сухарей должен быть насушен.

Примерно так мы с Гариком обсудили, и я решил: надо на нижний съездить. Не хватало, чтоб чалдоны питерских зашугивали.

В первый же выходной и отправился (у лесников они скользящие, а на нижнем без выходных шуршат).

В Вишерогорске спрыгнул на ходу из кузова - сначала Перчаткина проведаю. Он откинулся уже с полмесяца, живут с Римкой, расписались, девчурка папой зовет, полная идиллия. Посидели, почаевничали. Я за три года первый раз в цивильном доме - как чукча в Эрмитаже себя чувствую. Не дано, не дано вольному человеку таких минут, что он может знать о жизни? Не пробовал я ни йогу, ни травку - недосуг всё, но вот - безо всяких асан и снадобий - три года камер и бараков - только-то!
– и весь на резкость наведен: кровать (не шконка!), над ней коврик, под ней детский горшок ком в горле, мурашки в носу, вечный кайф!

Или, вспоминаю, после суда вернулся в Кресты - и одного в камере заперли.

(Цирик: - Не повесишься?
– Еще чего!) На два часа всего, но я-то не знал, на сколько. А по тюремной трансляции - Чайковский. Никогда не любил (двадцать лет, обычное дело) - и вдруг - такая ласка, нежность по нервяку, доехало, наконец: и вправду гений Петр Ильич! Гомосек ты мой родной...

В расслаблении выполз от Сереги, весь мир бы обнял - о: карга какая-то в горку пыхтит.

– Заморилась, бабусь?
– беру кошелку.

– Спасибо, сынок.

Ну, а я что говорю? Все люди - родственники, так и есть. Бабки и зэки это понимают.

Зашел в магазин - ого: масло сегодня дают, что за день! Беру килограмм, хотя для вольных лимит - двести грамм в одни руки, пойми этих продавщиц. С того раза, кстати, перестал недолюбливать работников торговли. Есть в них какой-то симпатичный завиток.

Уже по дороге к нижнему нагоняю Фазу. Его давно в сучкорубы сослали, стараниями Сойкина. Идет себе Фаза потихоньку, скрип-скрип, а за ним кабыздох лохматый, как привязанный. Но не привязанный, совершенно по вольной воле - на верную погибель.

А уверяют - инстинкт у собак. Фигня это все. У Фазы в кармане - кусок колбасы.

Он этим куском помахал у барбоса перед мордой - тот от деревни и не отстает.

Колбасу чует, а что под топор идет - не чует. И наш брат, сапиенс бестолковый, так же себя ведет - но это не обидно. Мы ведь здоровые инстинкты в себе задавили. А вот за пса - досада берет.

Ленуся с Васильичем в новой будке, Санька-маркировщик теперь сторожем, но без моих орлов - непривычная обстановка.

Ленуся, помнишь, как ты обрадовалась? Когда девчонка радуется, а виду не хочет показать - вдвойне трогает. Потому что радость у нее даже из ушей тогда выпирает, не говоря про глаза. Мне неловко стало - сам-то ведь знал, что увижу, и за дорогу свою радость слегка подрастряс. А для Ленуси - сгинул и вдруг - воскрес, еще и кило масла под мышкой.