Поселение
Шрифт:
Не виноват же парень.
Особенно с Кальтенбруннером они скентовались: Сашка то чифир для него заваривает, то спит на заднем сиденье в автобусе. Я, полушутя, остерегал:
– Федорыч, ты своими сеансами хоть не развращай пацана.
– Не-не, Леня, сеанс - это святое, это у меня без посторонних.
Накопил (за восемь-то лет!) пачку вырезок цветных - красотки рекламные, киноактрисы помоложе - до сорока хотя бы (самому - за пятьдесят уже), держит под сидушкой.
– Не боишься - отшмонают твой гарем, как ты тогда?
–
– А он?
– Красиво, говорит, жить не запретишь. А что - личная жизнь, имею право. Хочешь, сегодняшнюю покажу?
Достал веселую мулатку в купальнике.
– А здесь, - открыл бардачок, - отработанный материал. Месяца на три хватает - без повторов.
– А фаворитки нет?
– Нет, всех люблю. Тебе не надо?
– Да нет, спасибо. Я как-то жену привык вспоминать.
– Ну, так у тебя молодая жена, конечно. А я на свою не заведусь уже.
– А в натуре?
– В натуре-то с полоборота, ты что - живая манда...
– Ждет тебя, Федорыч?
– Хрен ее знает. Пишет, что ждет. Но десять лет, Леня, сам понимаешь. Что я могу с нее требовать? Пропишет - и ладно, там видно будет.
– Да уж! Они при мужьях-то чего вытворяют...
– Ну. Я Мухину вчера вез (это жена капитана Мухина, заведует медчастью, ровесница Кальти, но в джинсах загуливает, станок в порядке), когда выходила - за жопу мацнул. (Понимаю! Там такая облипочка - только и мацать...) Думал:
сейчас по морде хлестанет. А она оборачивается: "Я б тебе дала, Рома, но ты же разболтаешь. И сама разболтаю. Лучше не надо", - и по щеке гладит. Чуть не приплыл.
...Сейчас вдруг многое что с этой Мухиной вспомнилось: они все, серебрянские, как зачуяли оказию - всплывают, цепляются, лезут в память. Ребята! Тут вам не "Титаник" - где все подряд, а Ноев ковчег - только по паре.
Ну, к кому теперь завмеда приплетать? Капитана Мухина вставлять придется, а про него начнешь - еще ввернется кто-нибудь, и так до бесконечности. Потопнем ведь!
А с Кальтею - нет, не спаривается. Не с Мухиной, не с женою - Федорыч с Лебедихой завязан - по злой иронии. Не любовь, так смерть сплела - и выбирать не пришлось.
XIII
– Ленчик, пекарню скоро отремонтирую - шо делать, шо делать?
– третий день подряд, гиперболически гримасничая, подвывал Серега Перчаткин, механик, мой лучший кент.
– Давай печников замочим.
– Тебе смехуечки, ты Римку не знаешь! Она же сюда припрется! А меня на кичу!
(Кича - тьфу, Сереге прическу жалко: скоро звонок.) И правда, я ее мало знал. Виталик нас катал в Вишерогорск, за хлебопеками, по очереди и мои разы чаще совпадали с Элькиным дежурством на заправке (заезжали неукоснительно). Серегу же нанесло на Римку - и вот: вспыхнуло, разразилось:
– Богданов!
– официально так, твердо, - без Сереги заправлять не буду! Чтоб не смел ко мне без него заезжать!
– Римма Ивановна, - в тон, -
– Перестань, я серьзно, Виталик. И ему передай.
Ну, передал. Сереге лестно, конечно, - надо же, с первого взгляда покорил! и в мыслях-то не было - строгая деваха. Винограду однажды хорошо припечатала - шнифт на неделю померк.
– О! Якый тэбэ бчел кусыв? Ты ото як Нильсон теперь!
– Серега же и рыготал, глумливо хохлячествуя. Он хохол и есть, Перетятченко настоящая фамилия.
Перчаткиным - гаражные хохмачи заделали, но говорит чисто, украинский колорит - для особых случаев. А Римка - татарских кровей, темно-каряя вся, струна, порода, порыв, без чалдонской растеклости. Двадцать три самой, дочке - пять, живет одна, отца не помнит, а мать погибла на сплаве лет семь назад. Словом, Казань-то мы взяли - но этим не кончилось: идеи Батыя живут и побеждают. Снова киевлянин под пятой басурманки - вот тебе и покорил! Не то что бы вертела она Серегою всячески
– но уже через неделю знакомства у того решено было крепко: остаюсь. Месяца три до конца срока ему, и раньше - как только не костерил Чалдонию!
И вот - незадача, действительно: пекарню налаживают, ночные рейсы тю-тю, стало быть, а днем из гаража - куда же? И как? Мало того, с приездом нового начальника решено было и нас, гаражную аристократию, перетряхнуть - ротация кадров.
Дескать, план завален, но меры принимаются. Меня - на нижний определили, сучкорубом, а Серегу - и вовсе на зону закрыть пообещали. А до первой оказии - в лес, сучкорубом же. Но тут осеклось. Не стоило капитану Макокину злорадствовать, помолчать бы ему перед Элькой - но не стерпел, уж больно его жаба давила за Серегину пруху (сам когда-то был отшит Римкою с позором).
– Римуля-то, что теперь, в Харьков переведется?
– Это зачем?
– Элька не поняла сначала.
– Так к своему поближе, может, и свиданку дадут.
(А Серега где-то под Харьковом сидел, закрывают же на свою зону.)
– Уже этап был?
– Нет еще, через неделю, наверное.
Но ни через неделю, ни вообще - не закрыли Серегу. Он-то думал, что ударным сучкорубством отмазался. Потом уж всплыло: Римка неистовая - через две эстафеты:
сменщицу и капитана - посулила коротко: "Отправят Перетятченко на зону - Малинникову (это наш новый хозяин) башку снесу. Жаканами, из обоих стволов".
Понятно Римулино беспокойство: упусти - и не дозовешься потом обратно в Чалдонию. А самой с девчушкой - куда же ехать.
Макокин здесь десять лет служит и, в отличие от меня, Римку знает прекрасно.
Поэтому мимо ушей никак не пропустил, доставил слово в слово по назначению, от себя заверив:
– Снесет.
Донос и Гроссу специально в тот же день в Вишерогорск гоняли, отшмонали у Римки ружье - так оно одно, что ли, в деревне? У любого чалдона можно позаимствовать - Римке никто не откажет.