Поселение

Недлинский Алексей

Впрочем, и Альма, и Малыш были по-своему очаровательны. Малыш - прихотливая помесь таксы с ротвейлером (хотя ближайшие таксы и ротвейлеры за шестьсот километров, в Перми) - приземистый, кривоногий, мускулистый. Альма - тонкомордое субтильное существо, буря эмоций, море любви - ко всей бригаде без разбора.

Утром - первая мчалась навстречу - и не выдерживала напора чувств, шагов за десять валилась на землю, пела, кувыркалась, снова вскакивала, неслась. К нам специально приходили - посмотреть на цирк. Была, правда, у нее малосимпатичная привычка: обожала

говно подъедать.

– Это ей витаминов не хватает, - уверял Ваня Щелкунов.

Но и в зеленую пору, в таежное многотравье - продолжала извращенно гурманствовать, несмотря на все окрики и пинки. Вероятно, и Малыш был не без греха, но того выручала мужская сдержанность - никогда не лакомился на глазах.

Мишку же - стоит ли говорить - навсегда отвратило первое "Фу!" На любое повышение голоса он реагировал мгновенно: если ты стоял - подбегал и утыкался в ноги, если сидел - клал тебе лапу на плечо и норовил лизнуть в щеку. На прогулках постоянно загонял на дерево белок, поджидал меня, сперва удивлялся моему охотничьему равнодушию, потом уже просто бежал дальше: дескать, я знаю, мы не на охоте, но мое дело - поднять белку, а как с ней быть - решай сам...

Первым съели Малыша. Любовь, любовь погубила парня - вполне бы еще мог месяца три радоваться жизни, нагуливать вес. Но в конце мая он уже достиг половой зрелости (все метисы более ранние в этом отношении). "Кипит и стынет кровь", - так сказал поэт о злосчастном состоянии, побуждающем убегать на другие делянки в поисках приключений (у Альмы еще не было течки). Первая самоволка длилась три дня, другая - неделю. И никто в бригаде не был против любви, беспокоило вот что:

запросто могли нашим Жуаном пообедать посторонние, чужие люди. А допустить такое

– значило свалять дурака, даже хуже - сделаться мишенью тайных насмешек. В лесу

– за отсутствием развлечений - процветал нелегальный спорт: сманить и заколбасить соседскую собаку. Открыто - по джентльменскому соглашению делать этого было нельзя, но тем упоительнее триумф!

И вот вернувшегося исхудалого Малыша зачокеровали, привязали возле будки, - с тем, чтобы вечером объявить приговор. Мишка сразу догадался об участи друга детства - и ушел в лес. А жизнерадостная Альма прыгала вокруг, приглашая разделить ее восторги. Но Малыш был хмур и задумчив. Первый раз на веревке - это должно что-нибудь значить. И значить недоброе. Потом - эти взгляды, эта отчужденность в лицах... Да, часа за два до эшафота Малыш обо всем догадался. Но перегрызть веревку и спастись, видимо, посчитал ниже своего достоинства.

Последние два часа жизни он только скулил и подвывал, иногда поднимаясь до душераздирающих нот. Посильнее "Фауста" Гете - по крылатому выражению. Нет, не сумел умягчить судьбу - но и не затем ведь мы воем, не всё так утилитарно в мире.

Ведро с Малышом Геша поставил в ручей, подбежавшая Альма отказывалась верить своему носу: пахнет приятелем, но что это - вместо? Однако - пришелся по вкусу:

умяла требуху, облизнулась. "Двое стали одна плоть" - эх,

слабый пол! Ничего святого для вас...

ХXVIII

Что ж, Малыш пал жертвой страстей - не худшая доля. Альму же подвело женское пристрастие к собственному отражению. Неподалеку, в логу, ручей разливался зеркальной гладью - и там, мордой вниз, Альма простаивала часами, иногда торкая лапой поверхность и отскакивая от помутившегося образа.

Боюсь, не только я наблюдал эту сцену, потому что однажды не вернулась и под вечер. А когда не выбежала встречать нас на следующий день стало ясно:

сварили.

В Гешиной бригаде, по понятным причинам, Альму уже давно исключили из будущего меню, то есть лишились ребята не калорий, а любимицы. И потому решили дознаться

– кто? Дело почти безнадежное, если только не наткнуться на явные улики: шкуру, голову - но ведь никто не оставит возле будки такое палево. Да и найди нехристей

– что им предъявишь? Ну, поймали, ну, съели - так ошейника ж не было, кто ее знает - чья? Словом, Геша с Ванькой только переругались со всеми, пригрозили зарубить по выяснении.

Но даже этого не исполнили, когда все-таки всплыло случайно. По пьяне проговорился сучкоруб соседский: бражничали они, а занюхать - только муравьи. (В банке всегда их на дне - слой, наползают, пока зелье доходит.) Вот и предложил кто-то: дескать, знаю, тут рядом - возле ручья - мировой закусон бегает...

Ванька, правда, сначала собрался щитом трелевщика будку им сковырнуть, но остудили его, уладили полюбовно, на бражке же и сошлись.

Хоть за Мишку было спокойно - этот чужим никогда бы не дался. Однако беда не приходит одна: нанесло в лес полковника Броуна, начальника Управления.

Неизвестно - поохотиться он приехал и заодно заготовку серебрянскую посмотреть или наоборот - но ни то, ни другое ему не понравилось нынче. К нашей будке он подошел уже в хорошем градусе самодурства, Сойкин сзади семенил. Геша с пилой возился - не заметил.

– Так, почему не в пасеке?

– Норма есть уже, гражданин начальник.

– Норма! Газеты читаете?

– Редко, гражданин начальник. Некогда.

– Замполит ваш плохо работает. Ускорение сейчас. Не щадя себя. О нормах забыть.

Понятно?

(Да, менты так тогда трактовали: хлеще, мол, погонять надо, гайки закручивать.)

– Понятно, гражданин начальник. Сейчас звездочку поменяю - еще подвалю.

– А это у тебя что?
– на Гешины ноги. Тот босиком, сквозь грязь на одной ступне

– наколка: "Куда идешь?" - Что на левой?

Геша правой пяткой расчистил сакраментальное: "А вас ебет?"

– Фамилия?

– Гончар.

– Выжгешь. Проверю.

– А можно, я лучше носки наколю?

И тут Мишка подбежал, обнюхал полковничьи сапоги с ворчанием. Броун слегка пнул его в морду - хорошо, я фукнуть успел, но все-таки рыкнул Мишка, ощерился.

– Откуда собаки в лесу?
– Сойкину.

– Да это... не знаю...

– Развели псарню. Еще раз увижу - пеняйте на себя.