Поселение
Шрифт:
– Думаешь, красивый, так все можно? Позорник.
Я еще и красивым ей кажусь! Не реальность уже - вольты, сон в летнюю ночь! Не знаю, чем бы кончилось - хорошо, Виноград подкатил. В город едет - надо метровым балансом грузить. Самосвал три куба берет, ерунда, но метровника - это с полтысячи бревешек, да уложить аккуратно, короче, сбил я волну, разрядился, протрезвел - а когда вернулись в будку - Ленуся благодать свою опять под шапку собрала, изюм в шоколаде доеден, ей домой пора.
XVI
"Зачем
– А Жулика тоже на шапку?
– Не, масть не та. На котлеты, если не зачумится.
Вовчик с Андрюхой малолетку вспоминают, страсти всякие - похохатывают при этом.
– Ленька, вот бы тебе где учителем, - Толян вдруг встревает.
– А что?
– Расскажите ему.
Рассказывают. За двойку - бойцы (это масть такая на малолетке) тубарь на уши ученику надевают. Буквально - с размаху так, берется за ножки тресь. Если грамотно - табуретка развалиться должна. Мощное средство. Великая дидактика.
Коменский не дотумкал.
"Мума еще могла бы долго жить..."
– На взросляк когда переводят - кажется: в рай попал, скажи, Андрюх?
Выстраиваем пирамиду беспредела по колониям: малолетка - на пике, общак (общий режим), усилок (это мой), строгач - самый спокойный.
"Могла гулять - среди полей, среди берез..."
– Нет, вы женские зоны забыли.
Забыли, точно. Так ни опыта нет, ни рассказчиков - как сравнивать?
"Ее так жаль, до слез, до слез..."
– У меня же жена - подельница. Откинулась в прошлом году, сюда ко мне заезжала.
Ну! Мы и не знали.
– А что ж не осталась?
– А вдруг мать умрет? Не пропишут потом, всё, прощай, столица.
Да, в Москве сурово с этим делом.
– И как на женской? Поделилась?
– Вкратце. Между малолеткой и общаком, примерно.
Вдруг звонок (у Толяна будка - вроде штаба, телефон стоит). Технорук Мухина спрашивает.
– Он только что вышел, гражданин начальник. Сейчас сбегаю за ним.
– А что за голоса в будке?
– Это ребята, дровники, погреться зашли.
– Дай их бригадира.
Вот напасть! Беру трубку.
– Почему не работаете?
– Так нет машин.
– Окомлевку колите, нечего сидеть. Я проверю.
Окомлевка - это пни такие, чуть не метр на метр, мы их целиком раньше грузили.
Десяток закатишь - машина с верхом.
– Блин, кончился курорт. Не могли тихо посидеть!
Возле каждого штабеля - гора этой дряни, как раз до конца срока хватит.
– Толян, это ты со своей
– Ничего, разомнетесь.
Размялись. Даже во вкус вошли. А что - за это ведь не платят, почему не поколоть? Десять шагов отсчитал, поставил колышки. Вровень с головой штабелек уложили - шабаш. Достаточно для отмазки. Уже прозреваю внутренним оком: весь нижний - в аккуратных поленницах, каждая щепочка - на пользу стране.
Возвращаемся в будку, там Юрок сидит. К моему черносливу пристроился.
– Базар к тебе. Пойдем, туз нарежем.
Не жду хорошего, без смешинки парень, тяжело с такими базарить.
– У тебя что с Ленкой?
– Ничего. Дурачимся... (еще какое чего - в смысле чувств, конечно, но кто мне Юрок, чтоб откровенничать?)
– Короче, если лезет к тебе - пни ее, суку. У нее же муж-зэк.
– Не замужем она, что ты гонишь.
– Муж. Не расписаны - все равно, вместе жили. Твоя бы блядовала, пока ты здесь,
– как тебе?
– Да на здоровье!
– легко так, искренне говорю, потому что нет никакой моей.
Вычеркнута.
– Ну, смотри, - не с угрозой, а, дескать, дело твоей совести. Кольнул-таки в уязвимое.
Что ж, спрошу завтра у Ленуси. Но - пнуть? Нога отсохнет. И почему это больше никто не в курсе про сожителя? И с чего это Юрок вдруг такой ревнитель очага? Не ожидал. Теряюсь в догадках. Расстроен.
– Ленька, чего там с Юрком терли-то?
– Толику день без сплетни - пропащий день.
– Спрашивал, у кого лучше бухало заказать, из шоферов, кто не палился ни разу.
– А что, жены бригадников не могут привезти?
– Нет, они же подписку давали: никакого алкоголя в поселок. Зачем им заморочки?
– А ты кого посоветовал?
– у самого-то свои каналы: капитан Мухин. Толян деньги дает - Васильич отоваривается в городе. Выгодно обоим: у одного зарплата целее, другому - зелье без палева.
– Никого. Уже два месяца не в гараже - откуда я знаю? Пусть к новому диспетчеру идет.
XVII
В юности меня пронзил Стендаль - формулой из дневника (пятнадцатый том собрания сочинений): "Остаться наедине с женщиной и не овладеть ею - значит оскорбить ее". Ну, это француз, южная кровь, буржуазные нравы. Я модифицировал для северного климата, не вразрез с кодексом строителя коммунизма: вместо "овладеть"
– "объясниться в любви, сделать предложение". Беда, что как начал в жизни применять - сразу на согласие напоролся, нашлась авантюристка. (А как назвать?
– ведь ни собственности, ни ответственности и посейчас, а тогда - много паче.) Добром не кончилось - ну, так что? Это жизнь виновата, а формула - замечательная.