Поселение
Шрифт:
– ни-ни.
Толик - седой, небритый, беззубый, морда блудливая, анекдоты - как из мешка - один другого пакостней. Разогнал тосклевич, Надюха заливается. Вот не умею так, хоть убей, - ну, и молчу теперь в тряпочку. Стали серебрянским девкам кости перемывать. Толян будто свечу держал - про всех подноготную - еще пакостней анекдотов, даже Надюха удивляется.
– А про Сойкину-то откуда знаешь?
– У нас своя разведка. Скажешь, не было?
– Нет, но Наташка думает - не знает никто. Вот про нее не пойму - чего ей надо?
Смотри-ка!
– правда, москвич, как и Толик.
– Может, у Фазы вашего такой оковалок здоровый?
– женское любопытство, не стерпела - охота узнать.
Мы, конечно, в одной бане моемся, но ничего там выдающегося ни Толик, ни я не припоминаем.
– Надежда! Ебут не хуем, а душой, - Толик, наставительно. (Вот истинный гуру!)
– О! Дай пожму твою руку, - Надюха, всерьез.
И тут что-то сверкнуло мне: ну да, секс одушевлен для них! Запустить в себя чью-то фитюльку, перепихнуться - только аллегория, символ внетелесного соития.
Но и обратно же - душу представляют они своеобразно. Мы-то в них видим или ангелов или уж - ниже пупка, а они в нас - ни то, ни другое. Мы для них - только выпуклости совокупного елдака - мировой души. (Все фаллические культы - из матриархата.) Мы дуалисты, ребята, а для них - Пан не умер, а Христа вовсе не было! В этом вся тайна. Вот куда Иоганн Вольфганг тянул, со всей Вечной женственностью. Шалишь! Есть мировая душа, кто спорит, но есть и персональный дух - не прахом же две тысячи!
Пока мозговал это - прикатил Виталя с Серегой, механиком.
– Ленчик, тебя ДПНК искал, заморочки какие-то на завтра.
– Ну, поехали.
– У меня с зажиганием что-то, мы посмотрим с Серегой - иди пока, вдруг долго. Мы догоним.
Догнать не догнали, но через час были в гараже - разомлевшие, прямо масло по мордам. Выяснилось - только я ушел, Толика тоже прогнали и брутальные мужики - насовали Надюшке во все дырки, без разговоров. Одарили по четвертной с носа, допили мой кофе и расстались довольные друг другом. И частенько такое практиковалось - думали: я в курсе, уже причастился, специально два часа за мной не ехали. М-да. Пожалуй, в Питер нет, незачем ее приглашать. Вот уж давно не Фаунтлерой, а саднит что-то. Четвертные эти. Чувствую: не рифмуется здесь с моей теорией... Суха, говорит, теория, мой друг, а древо жизни зеленеет. Провались ты, с таким древом.
Х Разволновался, даже забыл, как Вертипраха звали, водилу бензовоза. Только минут через десять всплыло: Женька, Джексон, конечно! А за глаза мы его Вертипрахом всегда звали - как-то и больше шло ему. Женек-то мало ли всяких.
– Джексон, ты откинешься - кто нам бухало возить будет?
– Так бензовоз же со мной не откинется.
– Нет, уж больно у тебя фамилия подходящая. Вон Сухоненко - разве доверишь?
– Ничего, Винограду можно. (Виноградов с Сухоненко - самосвальщики, тоже в город часто гоняют.)
– А остаться не хочешь?
– остаются, бывает, если никто не ждет особо.
– Да мы с Котрей решили уже - на юг сначала, прокашляться, а там посмотрим. Но сюда - нет, хватит Чалдонии.
Не знаю, от чего Женька собрался прокашливаться, от каких рудников, но Котря - гомерического здоровья, сплошной румянец от ушей до попы (целиком не видел, но пышет же - в метре потеешь), ядреный бабец, хохлушка, под сорок - самый сок.
Только вот от пасты "Поморин" ее тошнило - всем подряд жаловалась. Екатерина Батьковна вообще, но Котря - спаялось, даже муж, замполит, стал так называть.
(Все кликухи, усеченья имен, фамилий - для экономии разве? Ерунда. Для экспрессии. Кальтю же, на автобусе который, Кальтенбруннером зовем, не экономим.)
– Мужики, мою Котрю не обижайте там, она еще боится, - когда в лабазе начала работать.
Боялась, правда. Ворье же кругом, уголовники - того и гляди, не дай бог. Я как-то покрутился - и вышел, не купил ничего. Выскочила следом:
– А ну, расстегни телогрейку!
Расстегнул.
– Еще чего показать?
– Там смотреть нечего, у моего мужа все равно лучше.
Я-то без подковырки спросил, в простоте - шмон так шмон, дело привычное. Но не обиделся (может, и есть что смотреть, зачем такая предвзятость), а обрадовался:
молодец! Хоть здесь порядок, в этой ячейке общества, - надоели бесстыжие шашни кругом. Но зря радовался - Вертипрах уже реял, парил в вышине, хищный шнобель нацеливал...
А в один из дней загадочного для нас шухера - перед комиссией - замполит исчез.
С концами, как в нужник булькнул - без пузырей. Виталя мне утром (часа в два то есть, наше гаражное утро):
– Ленчик, я ночью в Соликамск гонял.
Меня-то сморило, я накануне рано задрых.
– Зачем?
– Замполит приказал.
– А ему что надо?
– я ревновал, если не через меня шоферов напрягают.
– Так я его и отвозил. Часов в двенадцать пришел, говорит: полный бак?
– Полный.
– Ну, через полчаса поедем. Из гаража когда вырулил, он подсел, с чемоданом:
Богданов, можешь фары не включать?
– Могу.
– Давай. За Серебрянку выедем - там включишь. Я даже испугался - что такое?
Что такое - это мы поняли уже, когда комиссия приехала. Но замполита больше никто в Серебрянке не видел. И пару офицеров перевели, кстати, и начальника поменяли. Прежний простым ДПНК стал. Но, думаю, не за Валеркины ноги, а за невыполнение плана - завалили мы четвертый квартал.
Больше всего меня разбирало: с рогами замполит сдриснул или бросил, негодяй, верную жену? Джексон утешал, что с рогами, - но я сомневаюсь. Закогтил он Котрю, скорее, уже после. Использовал ее шоковое состояние. Как же: муж с лучшим в мире