Попав в Рим
Шрифт:
Чёртовы правила.
Я вздыхаю и провожу руками по лицу, надеясь прогнать эту дурацкую ревность. Но она не утихает ни на каплю.
Вместо этого мысли снова возвращаются к тому вчерашнему поцелую, который я почувствовал всем своим существом. Она так идеально была в моих объятиях – сладкая, мягкая, цепляющаяся за меня, будто я ей нужен. Конечно, это была ошибка. Сексуальная, горячая, незабываемая ошибка. Но чем ещё это могло быть?
Почему это должен был быть лучший поцелуй в моей жизни, о котором я только и думал сегодня на работе? Три
Гарриет зашла за пирогом, пока Мэйбл тоже была в магазине, и начался ад. Я перепутал, кому какой пирог предназначался, и в следующий момент Гарриет уже допрашивала меня.
— Видишь? Эта женщина совсем ему голову заморочила! – сказала Гарриет с обвинением.
— Ну конечно заморочила. Парень с ума по ней сходит, это же очевидно. И что в этом плохого? Он заслуживает счастья, – ответила Мэйбл. Все уже привыкли говорить обо мне так, будто меня нет. Меня редко просят участвовать в разговоре, и меня это вполне устраивает.
Гарриет нахмурилась.
— И какой ценой? Я скажу какой! Его душой. Эта женщина живёт в его доме и искушает его всеми способами.
Мэйбл фыркнула и закатила глаза.
— Оставь его душу в покое, Гарриет, и займись своими делами. Тебе бы самой не помешало немного искушения…может, тогда ты была бы не такой едкой.
Но Гарриет не ошиблась – насчёт «замороченной головы», по крайней мере. С душой ещё вопрос. А проблема в том, что сейчас я не могу позволить себе терять голову. Мне нужно каждое крупицу разума, чтобы удержаться от влюблённости в Амелию Роуз.
Только…нет. Кажется, я уже влюбился.
Я стою у входной двери Джеймса в 17:58. Целых две минуты в запасе. И чтобы Амелия не подумала, будто я так рвался её увидеть после нашего первого полного дня врозь, что быстро принял душ и почти бежал через двор, чтобы быть здесь ровно в шесть, я тихо стою снаружи и жду, пока на часах не будет ровно шесть, чтобы постучать.
Но как только я поднимаю руку, чтобы постучать, дверь распахивается. Передо мной сразу же возникает милая улыбка Амелии. Ну, сначала ее лицо выражает удивление, потом она улыбается, а затем снова стирает улыбку, будто ей не следовало этого делать. Она как игровой автомат, выдающий случайные эмоции.
— Привет! Прости. Я не знала, что ты здесь. Я как раз собиралась сбегать к тебе за толстовкой.
Она имеет в виду мою толстовку. Не удивлюсь, если она «случайно» заберет ее с собой, когда уедет.
— А…Ладно…А я как раз собирался постучать. Я не стоял тут долго или что-то в этом роде.
Я жестом указываю на уже открытую дверь – на случай, если ей вдруг покажется, что я стучал по стене дома, а не по двери.
Она снова улыбается, и я тону в этой улыбке.
— Да, я так и поняла.
Мы смотрим друг на друга, и мне становится трудно дышать.
— Хороший день выдался?
— Нет, – вырывается у меня, прежде чем я успеваю осознать. И когда ее улыбка сменяется недоумением, я тут же поправляюсь: — То есть, да.
Теперь она сбита с толку. И не без причины. Мы снова погружаемся в неловкое молчание. Я никогда не умел поддерживать беседы. Мой мозг просто отказывается это делать. Вместо этого мне отчаянно хочется выпалить все, что крутится в голове:
«Ты выглядишь потрясающе. Мне нравятся твои джинсовые шорты – раньше я не видел тебя в них. Белый топ тебе очень идет. Надоедал сегодня твой менеджер? Я не хочу, чтобы ты уезжала. Я мечтаю снова поцеловать тебя. Я не доверяю себе наедине с тобой. И я хочу услышать, как прошел твой день, от начала до конца, без пропусков.»
Я знаю, она рассказала бы. Выложила бы все до последней детали, а ее глаза светились бы, как всегда, когда она счастлива.
Но я не говорю ничего из этого, потому что я как наркоман, пытающийся резко завязать.
— А у тебя как прошел день?
— Хорошо. Все было хорошо.
— Хорошо.
Мы оба киваем. Мы как роботы, плохо изображающие людей. Еще чуть-чуть – и я поклонюсь, а она сделает реверанс. Это просто абсурд. Один потрясающий поцелуй – и мы больше не знаем, как общаться.
— Ладно, я пойду возьму ту толстовку, – бодро говорит она.
— Ага.
Я отступаю, чтобы дать ей пройти, но она делает шаг в ту же сторону. Мы чуть не сталкиваемся, и она резко останавливается. Короткий неловкий смешок – и я наконец уступаю дорогу.
На мгновение, когда она поднимает на меня взгляд, я замечаю, как ее плечи слегка расслабляются. Ее улыбка становится самоуничижительной, но милой. Это тот момент в фильме, когда мы оба снимаем человеческие маски и показываем, что внутри мы все те же старые роботы, запертые в ролях, которые вынуждены играть.
Когда она проходит мимо меня и выходит за дверь, я улавливаю сладкий шлейф ее аромата. В голове проносится кадр за кадром: мои пальцы в ее волосах, ее губы, жадно исследующие мои, ее ноги, обвившие мою талию, вкус ее губ, шеи и…
— Ну, за этим было странно наблюдать.
Я поднимаю взгляд и вижу Джеймса с пивом в руке. Он стоит на краю кухни, явно видел весь этот спектакль. Я хрюкаю и захлопываю дверь каблуком ботинка.
Он ждет, что я поддержу разговор, но я не собираюсь. Вместо этого иду на кухню и смотрю, что они там готовят. Сюрприз-сюрприз – завтрак. На плите дымятся яичница-болтунья, в духовке печется печенье, на тарелке лежит жареный бекон, а в сковороде кипит соус. Я узнаю старую сковороду моей бабушки. Она отдала ее Джеймсу несколько лет назад, когда он пришел на ужин и признался, что у него нет чугунной сковороды.