Парадиз
Шрифт:
И не заметил, как она вдруг тронула его за рукав.
— Саш, ты позвони ему вечером.
— Кому? — не сразу понял он и подумал об Азамате.
— Ване. Попову, — сказала она.
И побежала вниз по лестнице, торопливым речитативом застучали каблуки. У входной группы уже ждало такси.
32
Зачем-то — он сам не мог бы объяснить зачем — Дебольский принес палочку от эскимо домой. Скорее всего, не нарочно — просто машинально сунул в карман, вместо того чтобы выкинуть. А когда раздевался — нашел.
А потом поймал себя на том, что, лежа перед
Ему снова почудился запах женщины. Горько-сладкий аромат, источаемый складками юбки, их гладкая шершавость на щеках. Дебольский провернул палочку в пальцах: черный ободок скрылся из глаз — оказался на другой стороне. И он почувствовал вкус. Удушливый, солоноватый вкус возбужденной женщины, ее вязкую, нетерпеливую влажность. В пальцах ощутил нервные подергивания бедер, в кончике языка — горячую пульсацию.
— А папа мороженое ел! — вырвал его из грезоощущений детский голос — Славка радостно закрутился на стуле, отвлекаясь от уроков. И детские глаза весело и удивленно мелькнули за толстыми линзами очков. Испытующе глядя ему в нервы.
Дебольский почувствовал надсадное разочарование и острое раздражение.
— Это не папа ел мороженое, — резко одернул он. — Это ты ел. И мусор в диван засунул. — Он не лгал. Славка всегда так делал. И если поднять диванную подушку, можно было найти не одну такую палочку. В комочках пыли там лежали фантики, ручки, бумажки, обертки леденцов и мармелада. Славка прикусил язык, завертелся ужом на стуле. — Мать тебе покупает, а ты раскидываешь, — уличающе, разоблачающе повысил он голос. Тем тоном, которым ругался каждый родитель. Каждый, у кого были дети. — Я тебе сколько раз говорил? — повернул голову — посмотрел Славке в глаза. А тот уже скуксился, потерялся, позабыл веселость, и ручка заерзала в неловких детских пальцах (почерк у Славки был отвратительный). — Не раскидывай по всему дому! — с наслаждением воспитателя вдавливал его Дебольский в стул. — Для этого ведро есть. — Славка знал, что фантики, обертки и палочки от мороженого нельзя прятать в диванные подушки. Знал и все равно так делал.
— Я не совал, — с робкой обидой пробубнил Славка, поправляя на носу толстые очки. И его застенчивость, покорность, готовность слушаться родителей и его очки с толстыми стеклами вызвали в Дебольском острое чувство разочарования.
— О чем речь? — показалась в дверном проеме голова Наташки. Жена улыбалась.
Наигранно, почти неестественно.
— Славка мусор раскидывает, — не глядя буркнул Дебольский. И отвернулся. — И препирается. Ты его не наказываешь, и он у тебя уже вообще забыл, что можно, что нельзя. Свою копию делаешь.
Наташка смолчала.
И Дебольский с приятностью ощутил, что прав. Что ее молчание подтверждает его слова. Наташка сына баловала — баловала до безобразия.
Глаза Славки обиженно блеснули из-за очков, и Дебольский подумал, что чем больше ему попустительствовала жена, тем сильнее портился у него характер. И Славка уже сейчас научался понемногу врать. Непонятно в кого становился лживым.
Наташка бросила на сына быстрый взгляд. Смысл которого всем был хорошо понятен: папа не в духе, не порти ему настроение. И примирительно улыбнулась:
— Саш,
После того клуба все стало напряженно. Наташка теперь начала как-то боязливо к нему присматриваться. Она чувствовала, что что-то не так. А потому вела себя чуть более предупредительно, чуть более ласково. Чем это можно было вытерпеть.
Дебольский прекрасно ощущал ее постоянное подспудное напряжение и, делая вид, что не замечает, ловил каждый косой взгляд, брошенный в его сторону. Потому что она нет-нет да посматривала на него. Будто приглядывалась: что делает, что читает, в каком настроении. И снова начала звонить на работу, выдумывая какие-то бессмысленные, пустозвучные предлоги. Скажет пару слов и с ощущаемым на расстоянии разочарованием кладет трубку.
Дома с каким-то предупредительным до противоестественности вниманием спрашивая:
— Я кофе делаю, тебе налить? Саш, есть хочешь? Изнуренков, ты на работе устал?
А Дебольский чувствовал, что за всем этим одно только напряжение. И он все время будто под прицелом.
Секса с того вечера у них не было. Хотя сам Дебольский постоянно находился в непреходящем, натяжно выматывающем нервы возбуждении. Ему все время хотелось, почти до нестерпимости.
Он покрутил в руках палочку от мороженого — черный ободок перевернулся и встал на его сторону. И резким движением кинул в угол — та мягко ударилась о складки занавески и скатилась куда-то за письменный стол.
Он равнодушно отмахнулся:
— Нет, не хочу.
И желчно усмехнулся внезапно возникшей в голове пошловатой грубости: он сейчас кинул палку.
Почему-то когда доходило до спальни, интерес его угасал. И не в самой Наташке было дело, он очень хотел бы трахнуть жену. Но вот этот ее напряженный, ловящий взгляд. Выжидание, настороженность, робость в движениях.
Его сразу расхолаживало. Дебольский поворачивался спиной и засыпал на своей половине кровати. Слышал в полусне, как Наташка долго возится на своей: иногда встает и бродит под дому. И раздражался: сама не спит и ему не дает.
Наташка, бросив на него немой, вопросительный взгляд, скрылась за дверью.
На лице ее застыло то самое потерянное выражение, которого он, оказывается, не выносил. И Дебольский почувствовал смутное невразумительное удовольствие. Она, как и Славка, привыкла, что с ней сюсюкаются. Что он всегда идет навстречу, слушает все ее бредни.
И сейчас ему подумалось, что ничего — потерпит. В конце концов это не в первый раз и не во второй. Просто иногда человеку нужно побыть одному. Он имеет право на личное пространство. И то, что жена всю жизнь лезет в кишки, постоянно, изо дня в день хочет быть непременной частью его сознания, знать его мысли, чувства, как, что и где с ним происходит, не давая права на личное, — выводило его из себя.
Раздался телефонный звонок, и Дебольский нехотя приложил к уху трубку. Звонила мать.
И ему пришлось долго и нудно, нестерпимо скучно отвечать на ее вопросы и беспокойства. Говорить о Славке, говорить о Наташке. О работе, об ипотеке…
— Кто звонил? — жена, будто ненароком, а на самом деле намеренно, зашла в зал, спросила на ходу.
Но Дебольский-то все в этом понимал и потому мстительно, досадливо бросил:
— С работы.
Как делал всегда, когда не хотел отвечать. Вот это нерасшифрованное «с работы» было ответом на все случаи жизни. Даже когда нечего скрывать.