Пансионат
Шрифт:
Директор вытянул шею. О чем они хотят сегодня дискутировать? Спорить с Богом? А зачем? Чем Он теперь им мешает, если Его нет, а может, никогда и не было?
— Благочестивым? — повторил он вопрос. — Что это за слово? Не заключает ли оно в себе иронии по отношению к набожному человеку? К этой крошечной песчинке, в которой живет душа, чистая, как слеза?
Пани Теча молчала. Другие тоже не стали ничего говорить. Директор и его монологи. Его право, а может, и долг.
— Благочестивым, — задумался он. — Где-то я это обронил по дороге. Собственно, отец обронил,
Он вгляделся в их лица.
— Все мы обронили. Это правда. Они. И мы вслед за ними.
После войны все мы, похоже, были прогрессивными и неверующими, так уж как-то вышло, потому что даже пан Абрам, этот пан Абрам, которого пан Бялер назвал во время какой-то ссоры реакционером, тоже перестал ходить в синагогу. Так что когда я был маленький, в конце декабря мы ставили в столовой елку, с маковкой и разноцветными шариками. В честь Рождества, чтобы у меня были подарки, как у моих сверстников, в чьих домах в канун этого Рождества рождался христианский Бог и пелись торжественные песни. И только братья бабушки в Иерусалиме и их сыновья, и племянница пани Гринштайн, они по-прежнему были благочестивы и делали все, что когда-то делали отцы директора, пана Леона, пана Хаима…
Пан Хаим прошипел из-под одеяла:
— Вера в революцию. Погибель всех евреев. Назло Бронштейну Троцкий велел сжечь синагоги. Как будто царь не велел их жечь. Непременно нужно было еврея ему в помощь сыскать.
— Нет уж, извините! — запротестовал пан Леон. — Революция — дело серьезное, это вам не синагоги жечь. Мы хотели освободить рабочие массы от ярма капитализма. Всем поровну, не только евреям. Полякам и украинцам тоже. А что, евреям так уж сладко жилось? Молочные реки, кисельные берега? Гусь запеченный сам на тарелку ложился? Было бы так сладко, они бы в революцию не полезли, сидели, сложа руки, и ждали, подобно всем тем, благочестивым, двести лет назад, когда же Господь пошлет им Мессию. В наши дни! — сыронизировал он.
— При жизни Дома Израилева, вскорости, в ближайшее время, — продолжил пан Абрам серьезно. — Верим ли мы в это хоть немного?
— Ве-имру амен, — продолжил пан Хаим. — Освободи еврея, сбросив шапку с его головы. Уж вы их освободили. — Он показал пану Леону фигу.
— Мы еще не сказали свое последнее слово. — Пан Леон погрозил пану Хаиму пальцем.
— Право, не стоит. Хватит уже.
Пан Леон оскорбленно умолк. Теперь ждали, что скажет пан Абрам.
Тот мгновение помолчал, чтобы все успокоились.
— Не с революции все началось, — медленно заговорил пан Абрам. — Забыли историю? Никогда не слышали об ассимиляции?
— Об эмансипации. Так было в Австрии, при его светлости, кайзере Франце Иосифе. И при прусском короле. Равноправие. Чтобы евреи были, как остальные граждане. Все равны перед законом, вне зависимости от того, какому Богу молятся. Только царь на это не пошел, — решил продемонстрировать свою образованность директор.
— Ха! Турусы на колесах! Прусский король пришел и освободил евреев. Австрийские
— Дайте ему договорить!
Пан Абрам поднял руки и почти закричал, обращаясь к стене:
— Проклятая ассимиляция! Скажите мне, как еврей, мудрый еврей, да хоть бы и глупый, можно подумать, мало рождается глупых евреев, как он может верить в эту идиотскую идею, будто еврей способен сменить шкуру, стать тем, кем он не является?
— Пан Абрам, но ведь кое-кому это удавалось, — раздался чей-то голос.
— Удавалось? Стать гоем? Переодеться и пойти плясать под их дудку? Думаете, это так трудно — выкреститься?
— Рубинштейн, тот, что играет на рояле, — напомнила пани Маля.
— Но Рубинштейн — не выкрест, — запротестовала пани Теча. — Он только перестал ходить в синагогу. Это ведь культурный человек.
— Нос обрезать. — Пан Леон громко рассмеялся. — Так у нас говорили одному типу, который в шинке с местными пил. Шике рви а пойер, пьяный, как крестьянин. Только и разницы, что нос!
— Нос — это был приговор! Столько развелось специалистов по носам, — резко прервал его пан Хаим. Пан Леон спрятал голову в ладонях.
Пан Абрам продолжал:
— Разве нас так уж много? Что будет, если каждый станет выкрестом?
— Они только того и ждут, — со страстью заговорила пани Маля. — Как у нас в Вильно перед войной. Польские девушки нам показывали и велели на колени становиться. А мы убегали, вдруг бы кто увидел… О Матерь Божия, ты светишь в Острой Браме… [2] Вот, видите, еще помню со школы, — обрадовалась она.
— Еврею не следует ходить в костел, — заявил пан Абрам. — Зачем, что ему там делать? Разве что шишек искать на свою голову.
2
Цитата из поэмы А. Мицкевича «Пан Тадеуш». Перевод С. Мар.
— Он правильно говорит!
— Дочка Цукерманов крестилась за первым мужем, — вспомнила пани Маля. — Глупая была, они руки ломали, мол, погибнет, даже ребенка крестила. А муж ее все равно бросил и с гойкой смылся, — добавила она удовлетворенно.
— Столько лет они нас хотели перековать, да не вышло!
— Сколько раз вышло, никому не сосчитать, — задумался пан Хаим. — В Испании, где жгли евреев, которые не соглашались плюнуть на Тору, и на Украине, где казаки тысячами убивали — детей, женщин, стариков. А в наше время?
— Гитлеру плевать было, крещеный еврей или нет! — воскликнул пан Леон. — Он нас всех хотел… — он наступил каблуком на валявшийся под ногами мусор, — вот так! Как клопов, как шваль…
— Йимахак шмо узихро, да будет стерто имя его и память! — Пан Абрам проглотил слова проклятия и сплюнул.
— Четверг, покаянные молитвы, — напомнил себе директор. — Оставьте Гитлера в покое, не произносите его имя в канун праздника, близится суббота.
— О-о-о! — Пан Леон надул губы. — Это мне уже даже нравится.