Пансионат
Шрифт:
Потом я на мгновение остановился у окна, вглядываясь в поредевшую зелень сада. На улице было еще совсем светло, и теплый свет ложился на траву нежной складкой. За лысеющими стеблями открывался вид на близкий лес, и солнце осторожно клонилось к поросшей вереском поляне. Резкий послеполуденный аромат песка и нагретой коры, диких трав и полевых цветов проникал внутрь пансионата, невзирая на здешние, домашние, запахи. Мир дышал глубоко, мощными глотками смолистого воздуха, а жизнь во всех ее проявлениях била отовсюду, не обращая внимания на потухшие люстры и пригашенные бра, словно желая отомстить старым стенам за всю их нищету
Пан Якуб ждал на крылечке. Стоял, чуть склонившись на один бок, и сосредоточенно ковырял палкой в большом цветочном горшке. Снова и снова подносил ее к лицу и внимательно исследовал консистенцию прилипших к кончику комочков глины. Меня он заметил, только когда я в конце концов вышел из дома, и с уважением посмотрел на мой маленький рюкзак.
— Наконец-то вы решились, в последний момент. Я уж было собирался оставить вас тут и идти на станцию, — ворчливо заметил он.
Пан Якуб был явно тронут, торжествен и смущен, и пытался скрыть это под привычной маской безразличия.
— Сперва присядем на минутку, — попросил он. — Перед дорогой. Старинная русская традиция. Вроде чаепития.
Мы развернули два стула лицом к саду, словно в театре. Пан Якуб поудобнее вытянул ноги. Достал из кармана пальто несколько мятных леденцов. Пересчитал их на ладони и отсыпал мне половину.
— Грустно со стариками, верно? — Он не ждал от меня ответа. — А впрочем, вы ведь сюда все равно только на пару дней… Проездом…
Проездом, молодежь всегда в движении. Вероятно, это он хотел добавить. Хорошенькое «проездом». Пара дней, несколько минут, а остался на всю жизнь. Иначе и быть не могло. Сюда меня привезли на первые летние каникулы. И этот дом, этот лес, пахнущий шишками, эта их судьба стала также и моим уделом. От него уже не убежишь.
— Я вот еще что хотел вам сказать, — прохрипел пан Якуб. Все же он болен. Как этот его реб Шпицер. Больше я его не увижу. Когда-нибудь вернусь, а может, и нет, кто знает, но одно ясно — его тут уже не будет, а значит, я не встречу ни одной родной души.
Он повернулся ко мне. Смотрел растерянно, огоньки в его глазах навыкате потухли. Я протянул ему руку.
— Сказано, что в ту ночь, когда Иаков уснул в Бейт-Эль, Господь позволил ему увидеть всю историю мира. Подумайте только: вся история за одну ночь! Не слишком ли много для одного человека, будь он даже отцом двенадцати колен? Поэтому когда Иаков проснулся, он сумел только воскликнуть: «Страшно сие место! Господь присутствует на месте сем, а я не знал! Be ани ло ядати!»
Пан Якуб говорил, а я прислушивался к хриплому голосу. Он доносился до меня издалека, был не из нашего времени, исходил из недосягаемых глубин прошлого. Я слышал пана Якуба, а может, доктора Кана, а может, даже реб Моше Шпицера, который обучал тех мальчиков мидрашам к истории скитаний Иакова по бездорожью Ханаана.
— А Иаков тут же помолился и поклялся, что если Бог будет с ним скитаться, то и он будет скитаться с Богом. Что это за договор? Как далеко можно зайти таким образом? И сдержал ли Бог свое слово? — Пан Якуб помрачнел. — Авраам пошел куда глаза глядят, потому что так приказал ему Бог. Лех леха меарцехо. Выйди из земли твоей, умимейладтехо. И из отчизны твоей. А дальше: выйди из дома отца твоего. И Иаков вышел из дома, чтобы вернуться
Я нетерпеливо топтался на месте. Только бы он не заметил. И тут все это время, день, ночь и день, встали у меня перед глазами вместе со всеми некогда проведенными здесь днями. А может, мне казалось, что я вижу их в гаснущих глазах пана Якуба?
— Авраам не спорил с Вечносущим. Господь приказал, и он пошел, не спрашивая зачем, почему? А Иаков? Он ведь спорил. Мы, евреи, вечно препираемся с Господом, даже если сомневаемся в Его существовании. У нас крепкая шея и крепкая спина, но и у Него там, наверху, дер Ойберштер, Рибойно шель Олам, тяжелая рука. Не раз нам доставалось розгами за наши грехи. Кожа у нас крепко выдублена, в самый раз, чтобы писать на ней слова нашей священной Торы.
Шар созревшего солнца начал опускаться за кроны самых высоких сосен. Похолодало. Предвечерняя влажность быстро окутывала лес.
— Готовы? — Пан Якуб вдруг оживился и сделал знак, что пора.
Он еще ничего, многих проводит в путь. И, подобно своему тезке, долго будет дожидаться своего часа.
Пан Якуб первым бодро зашагал по саду. Мы пересекли газон, миновав клумбочку бегоний, несколько скамеек и ворота, и вышли на перекресток гравийных дорожек. Силуэт нашего дома стал размываться и туманиться за первыми же соснами, словно это был всего-навсего лесной шалаш или собачья будка, ничтожная и не стоящая доброго слова. Сначала за стволами еще мелькали его детали: изящные колонны столовой, высокие окна бального зала, устремленные вверх трубы, подоконники верхнего этажа… Но и они вскоре исчезли за деревьями, которые, в свою очередь, сами мгновенно обращались в тень. Я и не заметил, как дом отдыха полностью исчез.
До станции оставалось уже несколько шагов, поезд вот-вот должен был прийти, и тут пан Якуб остановился. Я был уверен, что он хочет попрощаться, но он произнес тоном, не допускающим возражений:
— Идемте, время еще есть. Я вам кое-что покажу.
Он двинулся первым. Мы сделали круг, обогнув край бетонного перрона, прикрытый зарослями ежевики. И зашагали вперед — по широкой утоптанной дороге, потом по сужающейся песчаной аллее, ведущей в глубь леса, где коренастые дубы клонились теперь к земле под шапкой краснеющей листвы. Мы быстро шли по чащобе, а травы светились роскошью осенней позолоты, точь-в-точь как когда я приехал сюда впервые. Мы сворачивали, бродили туда-сюда, блуждая по лесу в такт шагов молчаливого пана Якуба. Мы шли так долго, что у меня разболелись ноги. Пан Якуб твердой походкой, в пальто, с непокрытой головой, древней, как земной шар, который пан Леон показывал мне на снимках, сделанных с Луны.
Да он, впрочем, и напоминал мне пана Леона, мне казалось, что это он то и дело задевает меня рукой, словно желая убедиться, что я продолжаю идти рядом. Шагал, наступая на шишки, а те хрустели под подошвами его поношенных ботинок. Увлек меня далеко в лес, где я еще никогда не был. Он напоминал лешего, скрипел, посвистывал и хрустел. Очень спешил, стремясь опередить свое слабеющее дыхание, мчался наперекор усталым легким. Ловко перепрыгивал через поваленные стволы, обходил можжевельник и купы папоротника, раздвигал палкой еловые ветви и снимал прилипавшие к лицу последние нитки бабьего лета.