Пансионат
Шрифт:
— Вот именно, — подвел итог пан Хаим. — Наш директор, подобно Моше Рабейну, переводит нас через тяжкие времена, кормит, поит. И один как перст спорит за нас с Господом.
Картина в альбоме доктора Кана. Моисей препирается с Богом. Два крепких бородатых старика. Создатель стоит, очень прямой, руки подняты в жесте напоминания. Моисей, Моисей! А Моисей чуть сгорблен, оперся на суковатую палку, еще без своих скрижалей, которые даровал ему Господь на горе Синай, чтобы все мы знали, что нельзя убивать. Смотрит исподлобья. Недоверчиво. Вот я пред тобой. Разве Бог не мог указать на кого-то другого? Неужели не нашлось бы кого-нибудь
Быть может, вся история покатилась бы иначе? И мы, последние, не сидели бы здесь, в клубе. Пан Хаим, доктор Кан и пан Абрам. И пани Теча с бабушкой рассказывали бы другие истории и пели другие песенки. И никому бы не пришлось бежать от царя в Америку и от гитлеровцев в Узбекистан. И тетка Груня, может, не погибла бы во Львове, а дедушку не убили на войне против фашизма. И только пан Леон с паном Бялером, наверное, все так же хотели бы делать свою революцию и ругались с Господом, если не с нашим еврейским, то с каким-нибудь другим, и назло своим отцам не садились бы за пятничный ужин. А может, им бы это и в голову не пришло?
— Не спорю, — парировал директор. Он подоткнул под окна все запасные одеяла. Встал, выпрямил спину и колени. — А кто я такой, чтобы спорить? Горбачусь тут с утра до ночи, а потом еще вторую смену, с ночи до утра…
Итак, вот я. Освящаю имя. Подобно тем, что были до меня, и тем, что придут сразу после, если придут. Ведь сколько евреев вышло из Египта? Каждый третий! А остальные? Остальные сгинули. Пан Хаим объяснял, что всегда и везде нас оставалось меньшинство. Пан Хаим щелкал пальцами. Он умел делать это одновременно правой и левой рукой и когда-то собирался научить меня этому фокусу. Растворились, словно кусочек сахара в чайнике. А может, им повезло? Что они не узнали ярма Божьего проклятия и умерли седыми, насытившись своими днями? Ведь где-то живут их дети и правнуки внуков их внуков, уже больше сотни поколений, а может, и больше, живут, здоровые и счастливые, радуются сытым годам и печалятся, когда их терзает голод, и заполоняют землю многочисленным потомством, как Господь обещал Аврааму, уговаривая начать то скитание.
— Вы преувеличиваете. — Пан Абрам демонстративно провел рукой по столешнице карточного столика и показал грязную ладонь. — Чисто еврейское преувеличение. Скажете, вы еще и пол драите?
Директор притворился, что не расслышал.
— …когда мне разговаривать с Богом? — жалел он себя. — Вот скажите, посмотрите на Него: создал мир, а теперь отдыхает сложа руки. Согласитесь, что шесть дней — не такой уж большой труд. И что? Это и есть вся работа? Любой еврейский бедняк хотел бы так в жизни наработаться. Наш Господь — вроде Ротшильда. Открыл банк, а теперь другим приходится приумножать его богатство.
— Эксплуатация! Религия поддерживает эксплуатацию рабочих масс. — Пан Леон извлек из памяти старый лозунг.
— Э-э-э. Что он понимает, — поморщился пан Абрам. — Работа, работа! А когда набожному еврею было работать? Вот возьмите еврейскую неделю. Четверг.
— Почему четверг? — Директор вцепился в четверг, точно в спасательный круг.
— Потому что мне так удобно. — Пану Абраму не хотелось начинать словесные баталии. — Потому
— Да неужели? — возмутился пан Леон, но все же стал слушать. Директор только жалобно вздохнул.
— Итак, четверг. Покаянные молитвы. И фрагмент Торы, переписанный для грядущей субботы.
— Опять двадцать пять! Все это ханжество, кому это сегодня нужно? — простонал пан Леон. — А кто мне ответит на мой вопрос? — Он топнул ногой.
— Да успокойтесь наконец. — Директор заинтересовался перечнем пана Абрама. — Парашат а-шавуа? Что это такое? Сколько нужно времени, чтобы прочитать?
— Вся жизнь! — поучительно и торжественно заявил пан Хаим.
— Сколько бы ни было, в любом случае слишком много, — вставил пан Леон. — Наука уже однажды дала ответ…
Никто его не слушал. Пан Абрам подмигнул пану Хаиму. Так им и надо. Он притворился удивленным.
— Один полный день — это много? Тем более что после четверга сразу наступает пятница. А в пятницу еврей уже только ждет субботы. Да что там! Он ждет ее с самого конца предыдущей субботы, как же иначе, едва почует аромат бесамима, так уже мечтает о следующем, спит и видит, как жена свечи в окне зажигает.
Пан Леон беспокойно пошевелился. Бросить камешек в его огород. Почему последнее слово должно оставаться за ним? Он придвинул стул, чтобы оказаться поближе к пану Абраму.
— А если он еще холостяк? А если жена умерла?
Пан Абрам невозмутимо продолжал:
— Но пятница — особый день, тут человек ждет уже целиком и полностью, всей душой, это день, когда ангелы спускаются на землю.
— И хватают желающих отправиться с ними на небо, — добавил пан Леон.
— Нет! Нет! Он все перепутал. Не те ангелы.
Пан Леон презрительно надул губы.
Пан Абрам повернулся к нему спиной.
— Потом суббота. Суббота — тяжелая пора. Ужин, синагога, обед.
— Шабес шлуф. — Пан Леон демонстративно прикрыл глаза. Чтобы показать всем, до какой степени его не волнует лекция пана Абрама. Пан Леон не верил в шабат и в семь дней творения, о которых написано в Библии и в книгах по еврейской истории.
А пан Абрам продолжал свою речь. Во время таких лекций его было не остановить.
— Воскресенье и понедельник — дни, следующие за субботой. Как тут браться за работу? Вторник, первый день после отдыха, тоже день, так сказать, переходный. Едва начнется, уже прошел. Остается среда! — торжествующе закончил он.
Пан Леон недовольно покачал головой:
— Не успеет человек дух перевести, как снова пора молиться.
— Среда еще только через шесть дней? — уточнил директор.
Пан Леон постучал себя пальцем по лбу.
— Вы собираетесь в старости стать благочестивым человеком? — Заданный театральным шепотом вопрос пани Течи неприятно повис в воздухе, точно провокация.
Благочестивый! Сколько раз я слышал это слово? Произнесенное со странной интонацией, в которой ощущалась ирония, но также и нота меланхолии. Благочестивый и прогрессивный, неразлучная пара. Они были благочестивы, он, этот отец Бронки, все время сидел над Книгой, очень благочестивые люди, но нищета там была и грязь, я вам доложу, а когда им убирать, если он все только молился и читал, и семью разве на это прокормишь? А Моше-то был прогрессивным. В Судный день явился в синагогу с ветчиной. Отец сказал матери: мой сын умер, нет у меня больше сына.