Пансионат
Шрифт:
Как у бабушки и у пана Абрама. А начиналось все так хорошо. Сохранилась та фотография молоденькой девушки с черной собакой. На заднем плане каменное здание пансионата под Варшавой, белые оштукатуренные стены и крыльцо, по обеим сторонам лестницы деревянные ящики для цветов. Двадцатые годы, вне всяких сомнений, на обратной стороне штамп: «Фото-Равицкий, […] ул. Заменгофа». Это здесь, «по ветке». Место, пожалуй, уже не определишь. Адреса изменились. Попробуй найди тут теперь фотоателье! И следы доктора Левина. Что с ним потом стало?
— Вы ведь не настолько стары, чтобы помнить, — рассудительно заметила пани Маля.
Я вздрогнул. Директор сердито нахмурился:
— Я вам историю рассказываю, а вы опять недовольны. О переходе
Он перевернул несколько страниц. Его маленькая докторская библия.
— О, и про это тоже есть! — довольно пробормотал он. — Больные, страдающие склерозом мозговых сосудов, чувствуют себя наилучшим образом в лесистой местности или в предгорьях, без крупных возвышенностей, что позволяет совершать длительные прогулки по ровному ландшафту.
— Ах вы, провокатор. — Пани Маля оставалась невозмутима. — К чему мне теперь эти наставления?
— Нет — так нет!
Директор захлопнул книгу. Обиделся. Никто не желает его слушать. Он остановился у двери своего кабинета и окинул нас мрачным взглядом.
— Нас уже почти нет, а вам кажется, что все еще впереди!
— О чем вы? — удивилась пани Маля.
— Нет-нет, не важно, это я так. — Он нахмурился. — Что человека можно выжать, как лимон, а потом выбросить. Будто не знаете, — добавил директор оскорбленно.
— Из лимона можно компот сварить. — Теперь уже пани Маля не желала сдаваться. — Вкус все равно останется. Моя мама…
Директор, который не был доктором Левиным, махнул рукой, словно отгоняя ее:
— Да я о серьезных вещах, а вы мне о компоте.
Он закрыл глаза и постоял так несколько минут, не позволяя нам уйти. Наконец прошептал, не отнимая ладоней от лица:
— Некоторые умники полагают, будто человек из цельного куска бронзы сделан, точно какой-нибудь голем. Что ничего на нем не остается, ни малейшей трещины, ни вот такусенькой царапины. А в нем все отпечатывается, точно в мягкой глине. Все долгие тысячелетия, начиная с Авраама и Сары. Хватит уже!
Он ушел в свою комнату. В столовой снова потемнело.
Пани Маля больше ничего не говорила.
Потом я уснул.
Туман, сизый и плотный, продолжал густеть. Он был похож на желе, полностью заполнившее огромную стеклянную посудину. День сливался с ночью, а может, там и вовсе не было ни дня, ни ночи, лишь архаический хаос элементов, озаренный изнутри, переливался вскипающими клубами над пучиной сада.
Мы сидели в его середке, а время удлинялось и лениво растягивалось, то текло вперед, то замирало в произвольной позе, и тогда казалось, будто жизнь застывает вместе с ним.
В то лето телевизор в клубе снова испортился, и в недрах выпуклого кинескопа булькала сплошная серо-бурая магма. Сонливость окутывала темные комнаты, выскальзывала сквозь замочные скважины в коридоры второго этажа, а оттуда на верхние, недоступные террасы, где дремали, прильнув к расщелинам потрескавшейся стены, волосатые ночные бабочки.
Старики ругались на чем свет стоит. Пани Ханка, которая жаловалась на ревматизм, то и дело просила доктора Кана прописать ей новые лекарства, хотя по причине воцарившегося вокруг хаоса их все равно невозможно было купить. Отменили ближайшие лекции, поскольку из-за дождя и ураганного ветра никто не смог бы к нам приехать. Доктор Кан спорил о чем-то с доктором Каминьской, а пан Леон упорно крутил ручки старого радиоприемника в поисках последних прогнозов, а потом отправлялся в канцелярию, требуя от руководства, чтобы оно, учитывая пожилой возраст клиента, а также тот факт, что значительная часть оплаченного отдыха прошла под знаком предсказуемой метеорологической катастрофы, рассмотрело возможность возвращения хотя бы части курортной наценки. Затем часами обсуждал результат своих тщетных переговоров с бабушкой, паном Абрамом и пани Течей. Только пан Хаим спокойно
В эти дни хаоса все были очень заняты, все погружены в решение проблем, которые ни в коем случае не следовало откладывать на потом, все разбредались по закоулкам дома, без конца сновали вверх-вниз по лестнице или, наоборот, неподвижно сидели в своих креслицах в клубе, дожидаясь изменения погоды и выслушивая отчеты пана Леона о том, что происходит в большом мире. Это было удивительно, потому что город стал казаться таким далеким, относящимся к иной реальности, он не привлекал внимания, которое теперь сосредоточилось на вещах значительно более конкретных и осязаемых, с которыми мы сливались в единое целое. Те места перестали существовать, сохраняясь лишь в памяти собравшихся, точь-в-точь как те площади, улицы и дома, которые обсуждались во время полдников у дяди Моти и названия которых с благоговением извлекались из глубин давнего сна.
Про меня все забывали. Единственное, что мне оставалось, — одиноко смотреть в высокие окна столовой, за которыми в розово-голубом зареве растекались куски еще несформировавшейся материи. Туман то опускался, то поднимался, а его молочные языки танцевали в пространстве. Капли воды стучали по трубам или оседали на проволоке громоотводов, набухшие и тяжелые. Грязные лужи подбирались к ступенькам террасы: небо и земля колыхались там среди пузырей, выраставших из темной жижи, которая то и дело вздымалась, словно пытаясь что-то исторгнуть из своего бездонного чрева, и тут же, видимо отказавшись от первоначального замысла, в несколько чавкающих глотков захлопывала пасть, оставляя лишь нечеткие круги.
В такие окутанные туманом дни я встречал в саду пана Абрама с паном Леоном, которые страстно обсуждали какие-то свои темы и толковали мне об устройстве Вселенной. Они сидели на скамейке у самого крыльца, один повыше, другой пониже, одинаково старые. Сажали меня между собой и принимались сплетать истории, которые я мог слушать без конца. И мне никогда не мешало, что пан Леон в который уже раз повторяет один и тот же рассказ о философе Барухе Спинозе, доказавшем, что Бог есть не более чем суеверие древних раввинов, или что пан Абрам нипочем не желает признать его правоту и упрекает пана Леона, что тот совершенно не разбирается в философии. В эти моменты все отходило на второй план, окружающий мир исчезал, никто меня не звал, и никакое беспокойство неспособно было смутить мою внутреннюю радость. Я трепетал от возбуждения, внимая каждому слову и укладывая их перед собой, как укладывают элементы магического квадрата, а те слушались меня легко и просто, как не случалось никогда больше.
Берешит бара Элохим… — говорил пан Абрам на непонятном языке. Как там дальше?.. Эт а-шамайим веэт а-Арец. В начале сотворил Бог небо и землю. Остальное можно вычислить при помощи дедукции. Мне нравилось слово «дедукция», я громко повторял его, шлепая языком по зубам. Пан Абрам тем временем терпеливо описывал дальнейшие судьбы божественного акта творения. Когда он говорил все это, мне казалось, что вокруг его круглой головы кружат незримые снежинки. Пан Абрам напоминал подхваченного вихрем воробья, который на мгновение присел передохнуть на краешек скамейки. И я замирал, опасаясь, что малейшее мое движение заставит его упорхнуть, не объяснив, каким образом Господь Бог управился со своей работой. Но спугнуть пана Абрама было не так-то просто, он продолжал свою историю, а наш сад, прежде пустой, зеленел, распахивая навстречу солнцу разноцветные лепестки цветов и бахромчатые листья папоротника, наполнялся сочным запахом травы и одуряющей горечью можжевельника. Вокруг нас все прибывало предметов, которые я прежде не умел разглядеть, словно они становились различимы лишь благодаря повествованию пана Абрама.