Отец моего парня. Его одержимость
Шрифт:
Он врал себе тристо семьдесят пять дней.
А сегодня она вошла в его кабинет. В платье цвета топлёного молока. С этими серыми глазами, которые смотрели на него с вызовом и страхом одновременно. С этой прямой спиной и дрожащими пальцами, которые она прятала в карманах.
И он забыл, как дышать.
У него было пять секунд, чтобы взять себя в руки. Пять секунд, пока она стояла на пороге, а Кирилл что-то лепетал про неё, про будущее, про серьёзные отношения. Пять секунд, чтобы спрятать
Умение скрывать эмоции он освоил в двадцать пять, когда хоронил первого конкурента. В тридцать — когда разводился с женщиной, которая пыталась убить его во сне. В сорок — когда подписал контракт, стоивший жизни трём людям.
Он умел не показывать.
Но когда она протянула ему руку и он взял её за запястье — почувствовал, как бьётся её пульс, горячий и быстрый, как у испуганной птицы, — он понял, что пять секунд не хватило.
Он хотел её.
Не так, как хотят женщину. Не так, как хотят тело, красивую обёртку, доступ, постель, развод. А так, как хотят вернуться в прошлое, переписать ошибки и выиграть то, что не досталось.
Он хотел обладать ею. Сделать своей. Спрятать там, где никто не увидит. И одновременно — показать всему миру, что она — его.
Но она была девушкой его сына.
Сына, которого он вырастил в достатке, дал всё, прощал наркотики, ночные гонки, мелкие кражи из семейного бюджета. Кирилл был слабый, пустой, никчёмный — но он был его кровь. И эта кровь только что привела в дом то, что Максим искал целый год.
Он отвернулся к окну, когда разговор кончился. Сказал:
— Кирилл, скажи прислуге накрыть ужин. Я переоденусь и спущусь.
Сын кивнул и увёл её — эту девочку с волосами цвета пшеницы и губами, которые она нервно кусала, как тогда, на набережной.
Максим остался один.
Он подошёл к бару, достал виски, налил в стакан. Выдохнул. Потом достал телефон и написал человеку, с которым не общался полгода — своему бывшему аналитику, который сейчас работал в другом месте.
«Помнишь, год назад я дал тебе задание найти девушку на набережной? Задание закрыто. Она сама пришла».
Ответ пришёл через минуту:
«Поздравляю, шеф. И что теперь?»
Максим посмотрел на дверь, за которой скрылась Саша. Услышал её смех — негромкий, неловкий, такой же, как тогда, когда официант сказал ей что-то смешное.
Он отпил виски и написал одно слово:
«Ничего».
Потому что он понял: схема. Контроль. Власть.
Всё это с ней не сработает.
Он должен придумать что-то другое.
А пока — просто выжить этот ужин. И не убить сына взглядом, когда тот возьмёт её за руку.
Они сели за стол в восемь вечера.
Огромная гостиная, хрустальная люстра, свечи, серебро, салфетки
Кирилл сидел рядом, но был в телефоне. Бывшая жена Максима — Светлана, высокая, сухая, с идеальной стрижкой и запахом Chanel № 5, который колол глаза, — сидела напротив и буравила Сашу взглядом.
— Вы учитесь? — спросила Светлана так, будто спрашивала «вы торгуете на рынке?».
— На втором курсе. Журналистика, — ответила Саша.
— Журналистика, — повторила Светлана, и это прозвучало как диагноз. — А родители кто?
— Мама — медсестра. Отчим — водитель.
— А отец?
— Отца нет.
Светлана улыбнулась. Улыбка не коснулась глаз.
— То есть вы — из простых.
— Я из честных, — поправила Саша и сама удивилась своей смелости.
За столом повисла тишина. Кирилл, наконец, поднял взгляд от телефона — удивлённо, как будто услышал, что его комнатный цветок заговорил. Светлана приоткрыла рот, готовя новый укол.
Но Максим Витальевич опередил её.
— Света, оставь девочку, — сказал он ледяным тоном. — Она гостья. Веди себя прилично.
Светлана посмотрела на него так, будто её ударили. Но замолчала.
Саша рискнула поднять глаза на Максима. Он сидел во главе стола, огромный, чёрный костюм, белая рубашка без галстука — две пуговицы расстёгнуты, видна мощная шея, ключицы, краешек татуировки — что-то тёмное и непонятное, уходящее под ткань.
Он не смотрел на жену. Он смотрел на Сашу.
И в этом взгляде не было тепла. Не было одобрения. Не было отцовской снисходительности к подруге сына.
Там было что-то другое.
То самое, что она запомнила на набережной. Только теперь — сильнее. Глубже. Опаснее.
Саша опустила глаза в тарелку и поняла, что её руки дрожат.
И она не знала — от страха или от того, что внутри разгорался ответный огонь. Запретный. Глупый. Невозможный.
Но он горел.
И она не могла его потушить.
Глава 2
После того ужина прошла неделя.
Саша вернулась в общежитие и попыталась забыть. Забыть, как пахнет кабинет — вишнёвым деревом и табаком. Забыть, как его пальцы сжали её запястье — крепче, чем следовало. Забыть, как он смотрел на неё через стол, мимо свечей и хрусталя, будто остальные люди были мебелью.
Не получилось.
Она сидела на подоконнике в своей комнате на девятом этаже, сжимала кружку с остывшим чаем и смотрела на московские огни. Другие девушки болтали, смеялись, красили ногти, обсуждали парней. А Саша думала о мужчине, который был старше её отца.