Отец моего парня. Его одержимость
Шрифт:
«Ты сошла с ума», — сказала она себе в зеркало перед сном. «Отец твоего парня. Просто отец твоего парня. Он даже не посмотрел бы на тебя дважды, если бы ты не была с Кириллом».
Но она не верила своим словам.
Потому что он смотрел.
Смотрел так, как не должен смотреть мужчина на девушку сына. Смотрел так, как не смотрел на неё никто и никогда — ни в школе, ни в университете, ни на той дурацкой набережной, где всё началось.
И она боялась, что если увидит его снова — не сможет спрятать собственный взгляд.
Во
— Папа зовёт на ужин. Говорит, хочет узнать тебя получше.
— Зачем? — спросила Саша и тут же пожалела, что голос дрогнул.
— Ну, ты же моя девушка, — лениво протянул он. — Он хочет убедиться, что ты не охотница за приданым. Мама его накрутила, ты же видела, какая она стерва.
— Я не охотница.
— Я знаю. Поэтому и зову. Приедешь?
Она должна была отказаться. Должна была сказать, что у неё пара, что она болеет, что у неё нет денег на такси. Но вместо этого услышала собственный голос:
— Хорошо. Во сколько?
В пятницу она стояла у ворот его дома.
Снова платье — другое, чёрное, купленное на распродаже за тысячу рублей. Туфли, от которых болели ноги уже через десять минут. Волосы распущены — она знала, что ей так лучше. Чуть макияжа, только подчеркнуть глаза.
Она хотела выглядеть взрослой. Достойной. Хотела, чтобы он посмотрел на неё и подумал: «Эта — не из простых. Эта — особенная».
И ненавидела себя за это желание.
Внутри было шумно. Не от гостей — Максим Витальевич не любил шумных компаний, как поняла Саша. Шумно было у неё в голове.
Они сидели в малой гостиной — она, Кирилл и Максим. Светланы не было. Уехала к подруге, сказал Кирилл, и Саша вдруг почувствовала облегчение — и тут же испугалась этого облегчения.
Максим был в тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами. Саша заметила, какие у него руки. Большие, жилистые, с тёмными волосками на предплечьях. Не руки офисного работника — руки человека, который может строить и крушить. На левой — часы с чёрным циферблатом, тяжёлые, как гирька.
Кирилл болтал про университет, про друзей, про новую машину, которую хотел бы получить на день рождения. Максим слушал вполуха, кивал, иногда бросал короткие реплики. А сам смотрел на Сашу.
Она старалась не поднимать глаз. Смотрела в тарелку, на свои пальцы, в окно. Но каждые несколько секунд взгляд предательски скользил в его сторону — и встречался с его взглядом.
Он не отводил глаз первым.
Ни разу.
— Саша, — сказал он после того, как Кирилл ушёл в туалет. — Ты не пьёшь вино.
— Мне нельзя, — ответила она. — Я за рулём.
— У тебя нет машины.
— Я — руль своей жизни, — сказала она глупость и тут же покраснела.
Он усмехнулся. Впервые за весь вечер — настоящая усмешка, без ледяного спокойствия. И она поняла, что его лицо, когда он смеётся, становится почти молодым.
— Забавная, — сказал он. — Дерзкая.
— Спасибо за комплимент, — ответила Саша, сжимая бокал с водой.
— Это не комплимент. Это наблюдение.
Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.
— Сколько тебе было в Анапе?
У неё перехватило дыхание.
— Откуда вы…
— Ты знаешь, откуда. Я тебя там узнал в первую же секунду. Как только ты перешагнула порог моего кабинета. Не делай вид, что не заметила.
Саша молчала. Пальцы вцепились в платье.
— Восемнадцать, — наконец сказала она шёпотом. — Два месяца только исполнилось.
Он закрыл глаза на секунду. Когда открыл — в них не было гнева. Не было осуждения. Была только правда, которую он, кажется, пытался спрятать глубоко, но не мог.
— Ты была ребёнком.
— Я была взрослой.
— Ты была ребёнком, который машет рукой незнакомцам на набережной и не понимает, с кем связывается.
Он подался вперёд, и Саша почувствовала его запах — виски, дерево, дорогой табак, который он не курит, но который остался на одежде от встреч.
— Ты знаешь, кто я? — спросил он.
— Бизнесмен, — ответила она.
— Хуже. Я человек, который не умеет проигрывать. И который привык брать то, что хочет. Если ты останешься в жизни моего сына, Саша... я не знаю, смогу ли я держать себя в руках.
Она смотрела на него расширенными глазами. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. За дверью послышались шаги Кирилла.
— А если я уйду из жизни вашего сына? — спросила она быстро, почти не дыша.
Максим посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Тогда, — сказал он, и в его голосе не было угрозы — только холодная, страшная правда, — тогда я не отпущу тебя.
Он знал, что это плохо.
Он знал это с той секунды, как увидел её на пороге год назад. Он знал это, когда взял её за запястье в своём кабинете. Он знал это когда наливал себе третий виски после того, как они с сыном и его девушкой закончили ужин, и понимал, что руки дрожат не от алкоголя.
Но сейчас, когда Кирилл вышел, когда она осталась с ним одна, когда она смотрела на него этими серыми глазами с золотыми крапинками, — он понял, что предела прочности больше не существует.
Он сказал ей правду.
Что человек, который не умеет проигрывать, не умеет и отступать.
Что он хочет её. Не как девушку сына. Не как красивую картинку. А как одержимость, которая росла внутри него триста семьдесят пять дней, питалась воспоминаниями о её улыбке на набережной и превратилась во что-то тёмное, тяжёлое, невыносимое.
Он видел, как она испугалась, когда он наклонился к ней. Как расширились зрачки. Как её пальцы вцепились в платье.
Но он видел и другое.