Останься
Шрифт:
— По какому поводу у нас сбор сегодня? Чтобы я точно знал.
— Не знаю, Лея как-то предложила, чтобы мы собрались.
Да, она предложила. Последнюю неделю от Джексона исходят странные импульсы в ее сторону: сначала он пригласил весь отдел в театр, чтобы пошла и она, а потом стал избегать ее, отправляя на решение каких-то задач Монику. По лицу «младшей начальницы», как называла ее Лея, было видно, как она теряется в ответах на не заданный, но вертящейся на языке вопрос.
И сейчас, в воскресенье, когда до понедельника оставались лишь часы, она решила пообщаться с близкими ей людьми, чтобы попробовать ответить
— Я соскучилась по вам.
Только в открытую говорить о своих чувствах она не будет. Никогда не делала, и сейчас так не поступит.
— О, надо же, соскучилась, — фыркнул Колтер. — Когда мимо меня проходишь на работе, даже не поздоровавшись, типа я, значит, пустое место, а сейчас — «соскучилась»!
— Ну знаешь, Микки, ты…
Спор начался из пустоты. Элиз перекидывалась какими-то репликами, постоянно меняя свои формулировки, а Колтер ей отвечал, кидая в нее Чико, — любимую мягкую игрушку сестры.
— Поговорим откровенно? — нервно отпив из своей чашки, Лея закрыла глаза. Ей нужно было время собраться с мыслями, так как не обсудить случившееся нельзя было.
— Пугаешь нас.
— Вы знаете, насколько сильно я дорожу нашей дружбой, но ваш секс, случившийся…
— Лея! — в один голос сказали и Колтер, и Элиз. По лицу девушки было видно, как же неловко ей приходилось.
— Вы меня вынудили это сделать. Ваш секс не входил в наши дружеские планы! Раз вы оба страдаете от этого и раз вы оба об этом говорите мне, то я сделаю все так, как я планировала, — обсудив напрямую с вами двумя! Мы последний раз собирались вместе… не помню когда, — она старалась говорить сдержано, не слишком эмоционально, но чувственно — так, чтобы они поняли, как же тяжело было это держать все в себе. — Я боялась, что после этого вы не сможете друг с другом общаться, поэтому была расстроена и ужасно огорчена.
Молчание. Элиз клевала жаркое, а Колтер давился кремовым эклером. Лея выдохнула, опустив голову.
— Я вас очень люблю. Слишком сильно, чтобы потерять. Колтер, ты мне как родной брат, ты это знаешь. Конечно, если вы что-то чувствуете друг к другу…
— Нет, — выдохнул Колтер, заговорив первым. — Нет. Тот инцидент… Он нужен был для того, чтобы я понял, что между мной и Элиз не может быть чего-то большего, чем просто дружбы.
Лея боялась смотреть на сестру. В последний раз, когда они говорили про Монику, ей казалось, что где-то в уголке глаз подступала самая настоящая ревность. Но рука девушки, упавшая на колено Колтера, и лёгкая улыбка, сопровождаемая небольшими слезами, рекой скользящими по щекам, вернули ее в состояние покоя.
— Прости. Я настояла на этом, я хотела… Ты знаешь, — она свернулась клубочком на кресле, поджав ноги под себя, зарываясь лицом в них. — Мне было так тяжело, а я воспользовалась тобой.
— Не воспользовалась, — нежно, поглаживая ее по плечам, Колтер едва касался ее щёк. — Элиз, я сам согласился на это. Ты видела себя вообще? Тебе нельзя отказать. Ты прекрасна.
— Не знаю, как бы я себя потом чувствовала, если бы мы не смогли пройти этот этап… Что, если бы наша дружба…
Слёзы стали медленно спускаться на футболку. Она горько плакала, прижимаясь ближе к Колтеру, что сам чуть не поддался чувствам, наблюдая за тем, как она сжимает его кожу, будто цепляясь за последний источник силы.
Чувственный момент априори не мог пройти стороной.
На другом конце города, где проходил вечер, куда должны были приехать самые мерзкие люди на свете, по мнению Джексона, все проходило в более активной и совершенно неискренней атмосфере.
— Милый, надень красную рубашку…
Это был почти единственный день, когда Джексон позволял матери быть матерью.
— Сюда и так едет бык, а ты еще и красную тряпку из меня хочешь сделать. Не волнуйся, он и без этого нападет.
Паула присела на мягкий пуфик родительского дома, будто впервые хотела поговорить искренне.
— Думаешь, я ни разу не вспоминала о ней с того дня?
— Прошу, не нужно этого. Я ничего тебе не говорю.
— Твои поступки, совершаемые из злости ко мне с отцом, ранят меня куда больше, чем то, что мы отдали дочь в детский дом, чтобы она не умерла от голода, — выпалила мама. — Джексон, ты хотя бы раз мог себе позволить сказать, что ты голодаешь? Что тебе чего-то не хватает?
Молчал. Знал, что у него было все.
— А есть дети, которые растут чуть ли не на грязи. Я не осуждаю родителей, есть страны, где даже детский домов может и не быть, но если бы у матери стоял вопрос, жить с ребенком в нищите и видеть, как он подбирает крошки со стола, или отдать его в детский дом, где у него будет минимум — еда и вода, — то я уверена, что каждая мать поступила бы как я.
— Ты знаешь, что я виню вас не за эту ситуацию. Это продолжалось не всю жизнь. Не всю!
— Не всю! Но ты и половины не знаешь, а судишь мен так, будто я убила ее!
— Ты меня убила.
Тот удар, нанесённый будто самому себе, когда Джексон «вскрыл» семейную тайну, был сильнее любой драки или спаринга. Когда он узнал, что где-то на окраине Мемфиса живет его родная сестра, будто не знающая, что ее отдали в самом детстве в детский дом, прожигающая боль медленно заполоняла вены, спускаясь ниже, к самому сердцу. Чувственность, страсть и любовь — все пропало, заслонив глаза тем, как жила его сестра.
Стало казаться, что ничего нельзя сделать, чтобы исправить хотя бы один островок в своей жизни: бизнес, построенный на крови, перешёл к нему в руки; договор с мистером Ридом, говорящий о том, что Джексон является его личной псиной, которая должна приносить кость тогда, когда хозяин попросит; Кейт, требующая любви от человека, что буквально перестал что-то чувствовать, — все это было одной незначительной проблемой, если сравнивать с нахождением родной сестры в детском доме.
Но когда он об этом узнал, произошло самое настоящее убийство. Убийство хороших отношений с родителями, убийство мысли о том, что есть белое и чёрное, и убийство морали как таковой. Будто все потеряно смысл.
— Ты делаешь драму из пустоты. Эмили счастлива сейчас, она была счастлива и тогда.
— Счастлива тогда? Напомни, когда? — Джексон поднялся, направляясь к матери. — Когда ты вела ее под ручку в новый дом или когда она потеряла значение слова «мама»?
— Когда она поняла, что не придётся доедать куриные кости.