Обличитель
Шрифт:
— Который час? — спросил я по-английски.
— Посмотрите сами, — ответил он.
Посредине циферблата я увидел сплетенные буквы Р и М. Я наклонился к нему и тихо спросил:
— Вы Ральф Макгэнтер?
— Собственной персоной, — прошептал человек, — и очень рад встретиться с вами, господин директор по проблемам человеческих взаимоотношений; давайте сядем туда, в уголок, там мы можем спокойно поболтать.
Мы уселись друг против друга за маленький квадратный столик, стоявший в стороне. К нам подошел официант, и я заказал анисовку, а Макгэнтер — кока-колу. Не мне надлежало начинать разговор, однако случилось так, что я заговорил первым, и мой собеседник был этим, видимо, удивлен.
— Знаете, — сказал я, — мои нервы в таком состоянии, что теперь меня ничто и никто не может удивить, я даже не уверен, действительно ли вы Макгэнтер, и, признаюсь, мне на это наплевать; возможно, Ронсон подстроил мне ловушку, ведь он самостоятельно ведет расследование таинственных явлений, с недавнего времени происходящих на нашем предприятии, — так, может быть, вы просто еще один сыщик? Во всяком случае, знайте, что мне не в чем себя упрекнуть,
Человек поднял на меня серо-зеленые близорукие глаза. Эти глаза нисколько не походили на те, какими их изображали в журналах фирмы «Россериз и Митчелл» и крупных западных еженедельниках, писавших о знаменитом «пронзительном взгляде» Ральфа Макгэнтера. Это «взгляд орла, — писали журналисты, — взгляд хищника, сокола, грифа, гремучей змеи, кобры…» Один из них особенно отличился: «История знает не много людей, наделенных столь необыкновенным взглядом, видящим одновременно и близкое, и далекое: его правый глаз устремлен к дальним горизонтам будущего человечества, а левый смотрит на вас и вскрывает ваше будущее, как беспощадно разящий стальной клинок».
А я видел перед собой за очками в черной оправе просто слегка выпученные близорукие серо-зеленые глаза. Он по-прежнему ничего не говорил, и я почувствовал глухое раздражение.
— Не знаю, — сказал я, — действительно ли вы президент, но ваш взгляд, скорее, убедил бы меня в обратном.
Это замечание, казалось, заинтересовало его, так как он соизволил наконец обратиться ко мне.
— Мой взгляд? А что в нем особенного? — спросил он, и, должен сказать, его интонации выдавали человека, привыкшего командовать.
— Видите ли, — сказал я на этот раз несколько неуверенно, — в нем именно нет ничего особенного.
— А почему он должен быть особенным? — спросил он уже с легким нетерпением.
— Не знаю, — ответил я, — но я читал множество статей разных журналистов с описанием вашего взгляда, и все они неизменно восхищались им.
— Еще бы! Я же им платил.
— Всем? Даже тем, кто пишет в крупных международных еженедельниках?
— Разумеется, — ответил он почти мечтательно, — так или иначе, я им всегда платил.
— Но некоторые все же писали, что у вас взгляд грифа или кобры.
— Ну и что же? Это как раз то, что надо: людям это нравится. По моему указанию проводилось множество опросов о том, каким должен быть у меня взгляд или каким его представляют себе люди; не думайте, что сотрудники президента транснациональной компании будут недовольны тем, что у него орлиный взгляд — его это нисколько не порочит. Ну а вы, как бы вы определили мой взгляд? Что вы увидели за моими очками?
— Прошу прощения, но я вижу слегка выпуклые серо-зеленые глаза.
— Браво! Я знал: вы нужный мне человек! — воскликнул американский магнат. — Совершенно верно: у меня выпуклые серо-зеленые глаза, но мне очень давно никто этого не говорил! Так вот, эта история с моим взглядом — прекрасное вступление к нашему разговору; сначала эта тема вызвала у меня раздражение, но в сущности оказалась интересной проверкой. Да, несомненно, вы тот самый человек! Мои сотрудники совсем не плохи, но, как только тема беседы выходит за привычные рамки, они сразу теряют почву из-под ног. Скажу вам прямо, я сыт по горло этой дурацкой историей в нашем французском филиале и не желаю, особенно теперь, во время экономического кризиса, чтобы у вас во Франции продолжались эти бессмысленные волнения! Два дня назад я взял папку с вашими делами и внимательно ознакомился с ними — так я разбираюсь в каждом деле, когда берусь за него лично; я изучил биографии главных администраторов «Россериз и Митчелл-Франс» и, несмотря на то что нас разделяет большое расстояние, пришел к следующему выводу: этот человек — вы! И ваше рассуждение о моем взгляде это прекрасно подтверждает. Я сразу заметил в досье, что директор по проблемам человеческих взаимоотношений, работающий в Париже, личность довольно своеобразная и сильная; тогда я решил встретиться с вами лично, и никто, кроме Ронсона, об этом не знает; я приехал, чтобы встретиться и поговорить с вами; я очень нуждаюсь в сотрудниках вашего масштаба, дорогой мой! Я приехал не наказать, а наградить вас, повысить и взять к себе! Вы отдаете себе в этом отчет? Вы понимаете, что сам Макгэнтер сидит сейчас перед вами? Вы-то знаете, а все сидящие за столиками и не подозревают об этом. Кому официант только что подал бутылку кока-колы? Ральфу Макгэнтеру! Да, я приехал к вам не колеблясь, нисколько не стыдясь и не гордясь — я всегда улаживаю свои дела именно так. В прошлом месяце я отправился самолично на встречу с безвестным членом боливийского кабинета! Мои сотрудники были ошарашены! Я, Макгэнтер, полетел в Боливию, чтобы встретиться не с президентом, а с каким-то никому не известным чиновником! Зачем? А-а, вот в чем вопрос! Ну что ж, я вам отвечу: неизвестный чиновник с будущего понедельника станет министром земледелия, да, дорогой мой, понимаете? Не министром транспорта или внутренних дел, а земледелия! Вы еще не поняли, в чем дело? Наш сбыт сельскохозяйственных машин колоссально возрастет в обмен на кое-какие мелкие услуги! Например, я устрою этим боливийцам заем через Международный банк в Сан-Франциско, таким образом они смогут оплачивать наши машины и одновременно оснащать свою армию. Ха-ха! Понимаете? Если Макгэнтер тронулся с места, значит, что-то должно произойти. И вы — теперь-то уж я не сомневаюсь — тот самый человек, которого эти идиоты, Мастерфайс и Сен-Раме, напрасно ищут вот уже почти неделю! Ну, признавайтесь мне, не бойтесь, я не только не осуждаю вас, я восхищаюсь вашим умом, вашей смелостью
Окончательно сбитый с толку этой полубезумной тирадой, я спросил:
— Ну и кто же я, по-вашему, на самом деле? О ком вы говорите?
— Будет вам, — сказал Макгэнтер, фамильярно подмигивая мне, как сообщник. — Понимаю, вы хотите, чтобы я первый сказал вам: господин директор по проблемам человеческих взаимоотношений, вы тот, кого французы прозвали «обличителем».
— Что?! — я подскочил, совершенно ошарашенный.
— Да, господин обличитель, позвольте вас поздравить, вы провели всех, кроме меня разумеется, кроме Ральфа Макгэнтера — одного из трех или четырех самых могущественных людей на земном шаре. Отныне вы будете работать со мной в Де-Мойне, в Нью-Йорке, вы будете моим личным сотрудником. Вы начнете с будущей недели. А теперь расскажите мне все, со всеми подробностями: эта история меня очень занимает.
И президент «Россериз и Митчелл-Интернэшнл» приблизил свое лицо — сдерживая жадную, сардоническую улыбку, затаившуюся в уголках его губ.
Значит, я — обличитель! Вот тебе раз! Господин Макгэнтер, видите ли, добился того, чего не удалось ни его частной полиции, ни его вице-президенту, ни французским руководителям фирмы! Оказывается, дело «Россериз и Митчелл-Франс» его просто забавляло. Это было любопытное приключение, способное снять нервное напряжение у человека, озабоченного свержением правительств или сменой режимов, которые его не устраивают, и время от времени ставившего в тяжелое положение валютные системы некоторых стран. Что-то он задумал на этот раз? Захочет ли он договориться с эмирами или, наоборот, решит принудить американских правителей силой захватить нефтяные месторождения и залежи минерального сырья? А может, проведет сразу оба маневра? Среди этих многотрудных задач французская фирма предложила ему неожиданное развлечение. Только подумайте! Смешные листовки таинственным образом распространяются на улице Оберкампф, кто-то, подражая голосу генерального директора, организует нелепые мелодраматические похороны, и в это же самое время стена дает трещину! Тогда Макгэнтер разрешает себе поездку инкогнито в Париж, в лучшем стиле классических романов плаща и шпаги. Потому что, сидя в одиночестве вдалеке, в своем роскошном укрепленном лагере Де-Мойн, он сам разгадал эту загадку и таким образом посрамил всех, кто беспомощно барахтался в клоаке «Россериз и Митчелл-Франс». Только вот беда — Макгэнтер ошибся: обличитель — не я! И он сделал еще одну ошибку, грубую ошибку, когда так легко отнесся к происшествию во французском филиале, ибо этот случай предвещал кризис гораздо более серьезный, чем нехватка нефти или повышение цен на сырье: кризис умов, эру убийств в недрах громадных американских и транснациональных предприятий, а следовательно, и эру убийств в постиндустриальном обществе, плохо освоившем свои электронно-вычислительные машины и не переварившем награбленные богатства. Значит, этот человек считает меня обличителем. Пусть так. Как же я должен себя вести? Ну что ж, не буду пока его разубеждать. И чтобы правильно понять — почему, следует вспомнить об умонастроениях руководителей того времени. Прежде всего человеку моего уровня очень редко удавалось встретить во плоти одного из корсаров, которые в те времена опустошали мир. Эти люди утверждали, что они более могущественны, чем политические вожди, и, к несчастью, часто бывали правы, так как вызывали войны или заключали мир по собственному усмотрению и в своих интересах, определяя объем производства, цены на товары и условия товарооборота. Следовательно, директор по проблемам человеческих взаимоотношений, достойный этого титула, не мог упустить случая сделать скачок по иерархической лестнице на своем предприятии или излить все, что у него накопилось на сердце. Тот, кто встречает столь могущественного человека, либо старается оскорбить его, либо вытянуть у него доходное местечко. Но в тот день я отчетливо сознавал, что мой случай — особый. Обличитель, как видно, не очень-то любил свое предприятие и своих начальников. И, по-видимому, именно это и нравилось Макгэнтеру. Итак, играя роль обличителя, я мог одним выстрелом убить двух зайцев: высказать свое критическое мнение и тем самым поднять себе цену. Чем враждебнее я буду говорить о «Россериз и Митчелл-Франс», тем больше буду походить на обличителя и тем больше у меня шансов заслужить одобрение Макгэнтера. Я повел себя так хитроумно, что даже теперь, спустя много времени, мне приятно это вспомнить. Прежде всего я принялся все отрицать, но без всякой горячности.
— Господин президент, — объяснил я, — хотя, мне кажется, вам полюбился этот обличитель, должен честно признаться, что это не я. Я очень смущен, говоря об этом, но ведь нет правил без исключения: на этот раз вы ошиблись.
— Мне нравится, как вы разговариваете со мной, и я вижу в этом еще одно доказательство безошибочности моей интуиции; но должен вам возразить — мне вовсе не полюбился обличитель. «Любить» — слово, которое я давно выбросил из своего лексикона. Не потому, что я не способен на нежные чувства — в детстве я с нежностью относился к птичкам, благодаря мне ежегодные взносы «Россериз и Митчелл» в британское общество покровительства животным чрезвычайно велики. Но надо выбирать: либо власть и влияние в современном мире, либо тихая жизнь среди птичек. Нет, я не люблю обличителя и вас не люблю, мой дорогой, — ни вас, ни кого бы то ни было, но я привык добиваться успеха, и ваши достоинства, или, если хотите, недостатки, благодаря которым вы сумели взбудоражить все предприятие, я могу использовать для более значительных целей — сообразно с вашим честолюбием. В эту минуту все ищут вас, а я вас уже нашел. Все хотят вас наказать — а я хочу вас наградить. Все хотят вас изничтожить — а я хочу вас возвысить. И снова, в который раз, мои директора во всем мире не смогут понять моего решения, потому я и стал президентом, что я Ральф Макгэнтер; не то я был бы сегодня обыкновенным директором по маркетингу или в лучшем случае каким-нибудь Мастерфайсом, который не имеет своего лица, хотя и загребает большие деньги.