Обличитель

Пий Рене-Виктор

Макгэнтер встал. Я следил глазами за тем, как этот маленький человек пробирался между официантами и посетителями, встававшими со своих мест, чтобы расплатиться, или ждавшими в раздевалке. Вскоре я потерял его из виду. Подождав еще минут десять, я тоже вышел из кафе. Конечно, эта встреча, все, что я услышал, и то, что я сам счел нужным сказать, давало мне богатую пищу для размышлений, как только я найду свободную минуту. Но сейчас события были слишком свежи; я решил разобраться в них попозже, и в частности обдумать вопрос: какими могут быть для меня последствия этого свидания? Изменят ли они мое положение на предприятии, мою роль и поведение в деле обличителя — короче говоря, всю мою судьбу? Тут я вспомнил, что на сегодня назначен ночной поход в подземелья «Россериз и Митчелл-Франс» и мне следует сделать кое-какие покупки. В частности, мне предстояло обзавестись длинной веревкой и мешком, чтобы сложить в него свое снаряжение. Я отправился на поиски спортивного магазина и, выйдя на улицу Жан-Пьера Тимбо, вздрогнул и прижался к стене. То, что я увидел, придавало неожиданную пикантность и без того весьма сложному положению, создавшемуся на нашем предприятии: мужчина и женщина, тесно прильнув друг к другу, тихонько разговаривали, как будто обсуждая важный вопрос: войти или не войти в отель, возле которого они остановились? Оба взглянули на часы: хватит ли у них времени? Да, времени хватит. И они вошли. Я был ошеломлен и стоял несколько минут пригвожденный к стене. У меня перехватило дыхание: в этой любовной связи, которую я только что невольно подсмотрел, было что-то зловещее и соленое, как кровь! Итак, значит, и это не миновало фирму «Россериз и Митчелл-Франс». С приближением конца каждый готовил

себе местечко, чтобы лучше насладиться жестокостью предстоящего зрелища, чтобы поближе увидеть вырождающуюся мораль, страдание и унижение. Встревоженный и опечаленный, отправился я на поиски спортивного магазина. Какая грязная и дикая история! С каких же это пор Аберо и госпожа Сен-Раме спят вместе?

XXI

Ночь опустилась на мое предприятие. Персонал разошелся. Только руководящие сотрудники администрации — каждый притаившись в тайнике, указанном Аберо, — да сторожа, которые не знали о готовящейся экспедиции, еще оставались в здании. Я ждал, согласно инструкции, во мраке моего убежища, когда номер 3, то есть Самюэрю, придет за мной. Я размышлял. Мысленно я пересматривал все события истекшего дня. Я думал о решении стран — производителей нефти подточить экономику западных стран и Японии. Я предвидел, что газеты будут снова заполнены финансовыми и валютными расчетами. Сейчас, больше чем когда-либо, будущее мира будет отдано на милость статистики: проценты роста цен на свеклу, снижение цен на свинину, твердые и колеблющиеся курсы валют. Громче, чем когда-либо, зазвучат голоса о том, что сегодня нет больше места красноречию. Чувства и слова должны быть упразднены. Надо экспортировать столько-то тонн стали за такое-то время, если мы хотим сохранить темпы роста и занятость. Чтобы экспортировать, наши цены должны быть конкурентоспособными, а чтобы этого достигнуть, мы должны сделать курс франка гибким, так как знаем, что он пойдет на понижение. Таким образом нам будет легче экспортировать, избегая девальвации. С сияющими от гордости глазами великие технократы западной экономики с изящными жестами будут снова произносить устаревшие, бездарные речи, стараясь всех уверить и хуже того — веря сами, что совершают интеллектуальный, чуть ли не героический подвиг. Да, никаких чувств, никакого красноречия, ибо красноречие и чувства не поддаются подсчетам и тормозят экспорт. Ложь на этот раз достигнет невиданных размеров. Но есть надежда! Если страны, производящие сырье, вдруг взбунтуются против наглых злоупотреблений оборотней, что вот уже двадцать лет как захватили административные посты, а министерства вновь поставят на повестку дня «валютные кривые», цены на баррель, политику расходов и доходов и денежных запасов, оборотни технократы, которым тяготы жизни в циклопических городах, разрушение природы, враждебность молодежи и интеллигенции доставили немало трудных минут, почувствуют себя снова в седле, как только разразится кризис; вот тут-то, более чем когда-либо, понадобятся их знания секретов дела и сузившаяся было дорога к власти вновь откроется перед ними. Но что же станется с народами, если их покинут те, кто знает, как устанавливается цена на баррель нефти? Ведь они единственные, кто может полностью осветить этот вопрос! Почему бы не изъять изучение Монтескье из программы наших школ, заменив его изучением роста стоимости барреля, полубарреля и пинты кокосового масла? Я размышлял обо всем этом во мраке моего убежища. Но я думал также и о том, что происходит в эту минуту в стенах и подземельях «Россериз и Митчелл-Франс». Что делают все эти администраторы из штаба, питомцы знаменитых западных институтов, эти «тонкие знатоки» экономики, валютных операций, установления цен на баррель нефти или тонну овечьей шерсти, — что делают они в этот вечер, вырядившись в опереточные костюмы спелеологов и забившись в тайные убежища? Разве они не нужны в других местах? Некоторые из них даже учились в Гарварде! Почему они тратят время на изучение подземелий под зданием фирмы? Может, они тоже сошли с ума? Неужели разоблачить какого-то сумасбродного смутьяна важнее, чем заниматься изучением последствий экономического кризиса для нашей фирмы? Кроме того, я думал еще о двух событиях, происшедших сегодня после обеда: о моей встрече с Макгэнтером и обнаруженной мною связи Аберо с госпожой Сен-Раме; игра, которую я затеял с президентом международной компании, была небезопасна для меня — как в том случае, если он, а за ним и другие поверят, будто я и вправду обличитель, так и в том случае, если они потребуют, чтобы я объяснил свое поведение. Связь Аберо с женой Сен-Раме очень меня тревожила. Аберо уже не раз давал мне понять, что не стесняется в средствах для достижения своих целей. Была в этом человеке какая-то циничная решимость, которая при всей своей целеустремленности не вызывала доверия. А может быть, соблазнив жену Сен-Раме, он сделал просто еще один ход в своей шахматной игре? Что крылось на самом деле за этой связью? Как госпожа Сен-Раме решилась на такой шаг? Аберо не был красавцем. В нашей фирме он занимал второстепенный пост. Насколько я знал, состояния у него не было. А жена Сен-Раме была, что называется, представительницей высшей буржуазии. Ее муж занимал несравненно более высокое социальное положение, нежели Аберо. У него была весьма привлекательная внешность. И, наконец, среди людей, с которыми общался Сен-Раме, его жена могла найти немало мужчин гораздо более соблазнительных, чем Аберо, и более для нее подходящих. Аберо нисколько не походил ни на любовника леди Чаттерлей, ни на дюжего рыночного грузчика. Он не был ни альфонсом, ни крупным буржуа, ни авантюристом. Как же ему удалось завлечь жену своего генерального директора в подозрительный отель на авеню Республики? Разумеется, у меня мелькнула мысль, что они могли прийти с какой-то другой целью, а не на любовное свидание, например один из них мог передать другому какой-нибудь документ. Быть может, Сен-Раме даже сам отправил свою жену к Аберо с каким-нибудь поручением? Но, не говоря уж о том, что для этого им не надо было встречаться в отеле, я видел собственными глазами, как они держались за руки, и их нежные взгляды не вызывали никакого сомнения. Вот почему я утвердился в мысли об адюльтере. И наконец, эта связь возмущала меня по самой простой причине: на этом этапе развития событий я ставил гораздо выше Сен-Раме, чем Аберо, и то, что последний отбил жену у первого, казалось мне еще одним безнравственным шагом, завершающим эту аморальную историю.

Сегодня в моей беленькой комнате я размышлял об этом — о связи Аберо с госпожой Сен-Раме. Она может служить неким положительным примером. Известно, что сердце и разум разлагаются одновременно. Мне кажется неверным утверждение, будто человек, всецело поглощенный денежными делами, способен по-настоящему любить свою семью. И я уверен, что общество с больным сознанием не может сохранить здоровое сердце. Следовательно, создавать новые должности, обеспечивать экономическое процветание хорошо лишь тогда, когда это делается из соображений гуманности и от доброго сердца. Говорят, что в любом деле важен лишь результат; говорят, что, если люди холодные, высокомерные, влюбленные только в себя и в свои машины, увеличивают пособия многосемейным и уменьшают налоги, это уже говорит об их порядочности и доброте. Но я-то знаю теперь, что это неправда: если у людей нет сердца, в тот день, когда машины разлаживаются, они становятся злобными безумцами.

Медленным шагом, со стесненным сердцем подхожу я все ближе и ближе к ужасной развязке, а те, кто окружает и лечит меня, чувствуют это и тревожатся. Они понимают, что теперь я перехожу к отнюдь не забавным фактам. Главного врача тоже шокировала эта связь Аберо с женой Сен-Раме. Однако он еще не знает того, что знаю я. И когда я сказал ему: «Некоторые души гниют так же быстро, как и тела», он ответил: «Да, это правда». Что же происходит с праведником?

Jmpavidum ferient ruinae [15] . Руины погребут его, но не взволнуют.

15

Равнодушного погребут руины (лат.).

Руины.

Итак, в эпоху, когда страны, таившие в своих недрах нефть и богатые залежи всевозможных минералов, решили их придержать или заставить страны, наслаждавшиеся изобилием, платить за них подороже, во Франции, в Париже, в здании из стекла и стали, возвышавшемся на углу авеню Республики и улицы Оберкампф, неподалеку от Восточного кладбища, готовилась очень

странная экспедиция. В полночь двенадцать ведущих сотрудников фирмы «Россериз и Митчелл-Франс», возглавляемые заместителем директора по прогнозированию Аберо, выломав небольшую каменную плиту, поползли по узкому подземному ходу, где стены сочились водой; они двигались молча друг за другом, пока не достигли галереи около двух метров в высоту и столько же в ширину. Они отправились не на поиски нефти или медной руды и отнюдь не за тем, чтобы нанести визит многочисленным скелетам, оставшимся в знаменитых катакомбах, — вне себя от злости, они бросились на поиски злоумышленника, который вот уже несколько дней сеял тревогу на их предприятии и ставил под сомнение сами принципы его существования; прибегая к разным ухищрениям и окружая их тайной, он действовал на нервы сотрудникам, и особенно двенадцати администраторам, которые видели, что эта агрессия ставит под вопрос их способности, их моральный и политический авторитет и вызывает у них чувство собственной неполноценности и смутной вины. Уверенность, что тайным врагом является один из них, создавала невыносимую атмосферу подозрительности, и хотя лица у всех были едва освещены электрическими фонариками, на них можно было прочесть страх, смешанный с яростью. Тому, кто встречал их поодиночке или всех вместе неделю назад, было бы очень трудно в этих странных субъектах в плащах, сапогах, с вещевыми мешками, шлепающих по грязи в душном подземелье под их предприятием, узнать честолюбивых, энергичных и самоуверенных молодых людей, жонглирующих цифрами, щелкающих кнопками пультов управления, людей, которые лелеют честолюбивую мечту отправиться с чрезвычайной миссией на Ближний Восток или в Вашингтон, тех, что гордо прохаживаются возле приемной Анри Сен-Раме, заложив палец за край жилета.

Мы молча двигались вперед, друг за другом, сплошной цепочкой, то и дело спотыкаясь о невидимые неровности почвы и опираясь о липкую стенку. Наши руки были вымазаны какой-то отвратительной слизью, похожей на зловонное, клейкое тесто. Внезапно мы услышали, как Аберо, номер 5, произнес: «Тише!» — и остановились. Он осветил фонарем левую стенку галереи. Мы не могли подойти, чтобы увидеть, что он нам показывает, и он передал по цепочке, что на левой стороне галереи нарисованы какие-то странные фигуры и много цифр. Аберо сказал, что эти иероглифы ему ничего не говорят, и двинулся вперед, чтобы каждый из нас, проходя, мог в свою очередь увидеть надписи и рисунки. За исключением Аберо, номера 5, возглавлявшего шествие, мы следовали друг за другом в порядке номеров. За Аберо шел Фурнье — номер 1, затем Порталь — номер 2, Самюэрю — номер 3 и т. д. У меня был номер 7. Поравнявшись с таинственными знаками, я тоже задержался и постоял с минуту. Я разглядел два лица и под ними цифры. Над тем, что изображало грубо нацарапанные волосы, я разглядел два красных черепа. Я двинулся дальше, уступив место идущему за мной номеру 8, Бриньону, и не интересуясь больше тем, что было позади. Вдруг до нас долетел сдержанный возглас. Аберо остановился, за ним и все остальные. Я услышал впереди чей-то шепот, затем Вассон, шедший передо мной, обернулся и шепнул: «Кто кричал и почему? Передайте дальше». Я передал эти слова назад, Шавеньяку. Ответ пришел ко мне тем же путем, и я передал его по цепочке Аберо. Сообщение шло от Селиса: «Я узнал портреты и семь или восемь чисел. Это ужасно». Аберо передал назад: «Через несколько минут мы сможем собраться вместе, идем дальше, там номер десять нам все объяснит». Мы повиновались. И в самом деле, вскоре мы уже стояли, тесно сгрудившись, на небольшой площадке, вроде тех, что встречаются на крутых поворотах дорог над ущельями. Селис приблизился к номеру 5, а мы теснились вокруг, сгорая от любопытства. «Потушите фонари, хватит тех, что горят у меня и у номера десять», — приказал Аберо. Мы сразу погрузились в полумрак, ибо Аберо и Селис освещали лишь себя и тех, кто стоял вплотную к ним. Вот что сказал Селис:

— Два портрета изображают основателей нашей фирмы — Билла Дольфуса Россериза и Ричарда Кеннета Митчелла, тут невозможно ошибиться: каждый из нас часто видел их портреты в кабинете Сен-Раме; я абсолютно уверен, что это они, а над их головами изображены красные черепа. Внизу написана дата их рождения, но нет даты смерти, вместо нее стоит вопросительный знак; среди остальных чисел я тоже многие узнал: там цифра cash-flow прошлого года, цифра официально объявленной прибыли, а рядом цифра, известная очень немногим, — необъявленная прибыль; и еще одна цифра — стоимость экспорта за последние шесть месяцев; кроме Сен-Раме, Рустэва, финансового директора и меня, я уверен, она не известна никому, включая и вас.

Селис, видимо потрясенный своим открытием, проговорил все это очень быстро, срывающимся голосом. Мы были потрясены не меньше, чем он сам. После минутного молчания Аберо сказал: «Мы непременно должны по одному вернуться назад и проверить заключения номера десять. Я иду первым». Итак, номер 5 ушел и через десять минут вернулся с задумчивым видом, весь в грязи с головы до ног.

— Что с вами случилось? — спросил Ле Рантек.

— Я растянулся во весь рост в проходе, но это пустяки, я разобрал только одну цифру — год рождения Билла Дольфуса Россериза, но зато сразу узнал портреты, разглядел вопросительные знаки и, разумеется, красные черепа. Селис прав: это доказывает, что зло исходит отсюда, из этих подземелий и катакомб, и что провокатор еще безумнее и опаснее, чем мы думали. Если хотите, идите туда и убедитесь сами.

Я почувствовал, что компания, к которой были обращены эти слова, уже охладела. Никому не хотелось лезть первому в этот узкий проход. Четыре минуты туда, две минуты на изучение иероглифов, четыре минуты обратно — это значило провести примерно десять минут одному в черной, липкой трубе, под двойными знаками смерти и убийственной черной магии. Ведущие сотрудники «Россериз и Митчелл-Франс» чувствовали бы себя куда лучше на организованном прессой в честь министра сельского хозяйства завтраке, где обсуждались бы новые закупочные цены на цыплят, индеек и копченое сало. И зачем только понесло их в эту грязь, на два десятка метров под землю, в катакомбы под зданием из стекла и стали! Никто не смел в этом признаться, однако я был уверен, что в глубине души каждый думал только о том, как бы сбежать, вернуться на поверхность к привычному и успокоительному теплу зала электронно-вычислительных машин или в уютную обстановку своего директорского кабинета. Аберо это почувствовал и, подобно офицеру, который должен бросить в атаку свой отряд, произнес коротенькую ободряющую речь.

— Господа, — сказал он, слегка повысив голос, — я знаю, о чем думают некоторые из вас: они спрашивают себя, что они делают в этих скользких подземных галереях, тогда как их ждут неотложные дела, и особенно сейчас, в столь трудное время. Как знать, может, в эту минуту шейхи и главы южноамериканских правительств собираются снова повысить цены на нефть, на медь или бокситы? Как знать, может, в эту минуту голландцы решают объявить о «плавающем» курсе флорина? Как знать, наконец, не решают ли президент Соединенных Штатов и его генеральный советник в эту самую минуту, когда я говорю с вами, отправить войска в Ливию, в Венесуэлу или, еще того хуже, вызвать падение франка? Я понимаю вас, я чувствую все это, дорогие коллеги, но, поверьте, настанет день, когда люди будут нам благодарны за то, что мы взяли на себя часть общего бремени, приняли участие в защите истинных жизненных ценностей нашего общества, и, хотя мы действуем сейчас скрытно и без показных эффектов, настанет день, когда наши заслуги будут высоко оценены преемниками Билла Дольфуса Россериза и Ричарда Кеннета Митчелла. Что мы делаем здесь сегодня ночью? Мы выслеживаем того, кто желает гибели нашей фирмы и всего, что она представляет. Итак, вы знаете, что прежде, чем защищать доллар, мы должны защищать нашу фирму «Россериз и Митчелл-Интернэшнл». К чему был бы устойчивый доллар, единое западное сообщество под протекцией Соединенных Штатов Америки, если бы в мире не существовало компании «Россериз и Митчелл»? Когда через несколько дней мы решим взятую на себя задачу и представим это решение президенту Макгэнтеру в Де-Мойне, куда мы вскоре отправимся, чтобы пройти образцовую стажировку за счет нашего предприятия, нас будут приветствовать, прославлять и приобщат к власти. Дорогие коллеги, мы должны считать, что этой ночью взяли на себя важную миссию; мы — ударный отряд, и это тем почетней, что никто ни в наших семьях, ни в школах не готовил нас к выполнению подобной задачи. Пусть никого не удивляет, что мы оказались здесь, окруженные символами смерти и магическими знаками, в полном мраке, облаченные в плащи, в сапоги, при свете этих жалких фонарей! И если кто-то начертал на стене подземного хода портреты наших основателей и данные cash-flow последнего года, значит, усилия наши не напрасны, ведь автор этих гнусных надписей ненавидит, презирает и преследует нас, он угрожает нам. И мы найдем его, где бы он ни был, даже если он среди нас.