Обидный проигрыш
Шрифт:
— Классный джемпер... — мурлычет он.
— Спасибо, — на самом деле я совсем не уверена, что прохожу в нем долго. — Мне его один парень подарил. У него хороший вкус.
Его губы изгибаются в улыбке, которая сама по себе — чистый грех. — Это уж точно.
В его глазах горит голод, и когда он придвигается еще ближе, моё тело реагирует быстрее разума. Мои губы тут же приоткрываются, и его язык встречается с моим в поцелуе со вкусом мяты.
Всё, что я чувствовала днем, возвращается и накрывает меня, усиленное в сотню
Я даже не понимаю, как это происходит, но секунду спустя он подхватывает меня, и холодный гранит столешницы прижимается к обнаженной коже моих бедер. Его руки уверенно движутся по моей спине, удерживая меня с обезоруживающей легкостью, а я вцепляюсь в него так, будто он — единственное, что связывает меня с реальностью. Мои ноги обхватывают его бедра, руки смыкаются на шее, притягивая его еще ближе.
Картер берет моё лицо в ладони, проводя большим пальцем по коже, затем наклоняет голову, углубляя поцелуй.
В одно мгновение всё моё самообладание рассыпается в прах.
Больше не существует ничего, кроме этого момента, кроме этого контакта.
Когда мы отстраняемся, я едва дышу, а сердце колотится так быстро, будто несется по трассе Формулы-1.
— Черт возьми, Резерфорд.
— Что такое? — спрашивает он невинным тоном. Но никто из тех, кто так целуется, не может быть невинным.
— Ты мне нравишься, — слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. — И я не понимаю, что происходит и как ты ко всему этому относишься.
Он смотрит на меня с недоверием. — Ты мне тоже нравишься, Лейла. Зачем бы я еще здесь был, по-твоему?
Я сглатываю. — Не знаю... Ради секса? — как только я это произношу, чувствую себя полной идиоткой.
Он наклоняет голову, изучая меня, но не выглядит обиженным. — Ты ведь помнишь, что сама поставила секс на паузу?
Конечно, я помню. Но чего я не понимаю, так это почему его это, кажется, совсем не волнует. Ему всё равно? Или он уверен, что в итоге я сдамся?
— И всё же, ты до сих пор пытаешься меня соблазнить...
Он забавляясь вскидывает бровь. — Поцелуем? — он подходит и убирает прядь волос мне за ухо. — Обожаю тебя целовать, — тихо говорит он. — Но я могу остановиться, если хочешь.
— Нет, я не хочу, чтобы ты останавливался, — шепотом признаюсь я. — При условии, что ты не... — слова застревают в горле.
Черт возьми, Лейла, сейчас или никогда.
Я расправляю плечи и нахожу в себе смелость закончить: — При условии, что ты не будешь целовать никого другого.
Самый неловкий разговор об эксклюзивности в истории.
— Я и так этого не делаю, — говорит он. — Я ни с кем не свиданил с тех пор, как мы переспали в первый раз. Надеюсь, это взаимно.
— Взаимно, — отвечаю я.
А как может быть иначе? Как я вообще могу смотреть на другого мужчину, когда все остальные по сравнению с ним кажутся троллями?
Картер меня
Довольная улыбка расплывается на его губах. — Идеально.
Но если он, кажется, нашел все ответы, то я чувствую себя еще более запутавшейся, чем раньше.
24 — Между поцелуем и правдой
Раздача
Раздача, пять лучших карт каждого игрока.
Мои руки ложатся ей на талию, пальцы чувствуют её тепло сквозь джемпер. Касание легкое, но этого достаточно, чтобы я окончательно поплыл.
Это инстинкт, который я почти не контролирую.
Прикасаться к ней стало потребностью — я делаю это, даже не задумываясь.
Я мог бы целовать её часами. Мог бы просто раствориться в ней, забыв обо всем на свете.
И всё же я понимаю, что этот вечер может не получить «продолжения». И я с этим согласен. Конечно, другой расклад меня бы больше порадовал, но я готов ждать.
Её губы приоткрыты, а сияющие голубые глаза изучают моё лицо, подмечая каждую деталь.
Она собирается что-то сказать, но тут у неё урчит в животе.
Она краснеет и улыбается. Этой маленькой, робкой улыбкой, которая бьет по мне сильнее, чем должна бы.
— После всех тех десертов у меня, кажется, упал уровень сахара, — признается она. — Давай сначала поедим, а потом сможем поцеловаться подольше.
Я не сдерживаю смешок. — Отличная идея.
Я возвращаю её «на землю», хоть мне и чертовски не хочется её отпускать. Она отстраняется ровно настолько, чтобы достать две белые тарелки из верхнего шкафчика и протянуть одну мне.
Мы двигаемся по кухне в каком-то естественном ритме, перекладывая еду из пластиковых контейнеров, набитых жареными спринг-роллами, карри пананг с креветками, цыпленком с базиликом, пад-таем, овощами и кокосовым рисом. Еды хватило бы на целую армию — у меня есть дурная привычка перебарщивать с заказом.
Лейла грызет ролл прямо из контейнера, и её глаза загораются. — О боже, пахнет просто нереально!
— Ну еще бы, я затарился в лучшем тайском ресторане Лос-Анджелеса, — говорю я с довольной ухмылкой, доставая из ящика вилки.
Я протягиваю ей прибор, и когда наши пальцы соприкасаются, по телу проходит разряд. Пора бы уже привыкнуть. Пора бы научиться с этим справляться.
И всё же каждый раз, когда я касаюсь её, когда наш контакт длится хоть на секунду дольше необходимого, во мне что-то вспыхивает. И эта простота, эта интимность в обычных бытовых жестах, а не только в страсти, удивляет меня больше, чем я готов признать.