Нулевая борьба. Пролог
Шрифт:
— Нет. Она нужна мне живой.
— Зачем?
— Для охоты на новую химеру, — неуверенно ответил я.
— Ну, давай. Нам тут скучно сидеть. Хочется хоть кого-нибудь убить.
— Она мне нужна как приманка.
— Да брось! Новую найдешь. Их там вон сколько!
— Пусть идет, — сказал другой страж, старше по званию.
— Спасибо, — ответил я.
Меня вновь отвезли к тому же месту, как и в первый раз. Шлем я не решился надеть, пока стражи не уехали. Боялся, что они могут заговорить про костюм или что-то вроде того. Первый этап плана был позади: я смылся из Горгорода. Дальше план был размытым, и я точно не знал, что именно делать, но лучшее, что я мог предпринять на данном этапе, это дойти до лаборатории, чтобы уже там решить, что делать дальше. Бросить Гемеллу или выходить её, или попробовать напечатать новую химеру со своими ДНК, или собраться с силами и поселиться в новом полисе. Вариантов — масса, но какой из них наилучший, трудно сказать. Гемелла стала важным участником моей жизни, но здесь стоял вопрос выживания,
ГЛАВА XVI
На пути к лаборатории я так никого и не встретил. Осмотревшись, оставил Гем у входа, а сам помчался за палаткой. Что делать — еще не решил. Оставил это на утро. Всё приготовив, я наконец-то смог расслабиться и даже нашел время полюбоваться звездами. Никаких философствований в голове не возникало, была лишь черная пустота от суматохи дня, и в ней, кажется, затерялся уставший человек. Какие жуткие мысли о том, чтобы бросить дорогое сердцу существо! Это каким же надо быть чудовищем, чтобы бросить того, кого любишь!
Закрыв глаза, я вновь оказался у болота. Вновь осмотрелся, увидел примятые камыши, которые видел уже более сотни раз, подсохшую кровь на листве и плавающую каску, прибившуюся к камышам. Вновь попробовал подцепить её сухим деревцем, но макушка опять переломилась и каска упала в воду. Как ни удивительно, снова утонула. С правой руки я перецепил когти на левую, но только я это сделал, из воды вновь выскочила водная химера. Я отпрыгнул, раскинув руки, но она успела вцепиться мне в правую кисть. В истерике я начал бить выключенными когтями по пасти, но химера лишь мотала меня, как тряпку, из стороны в сторону. Затем я оказался под ней. Когда она начала отходить, чтобы я оказался на уровне её пасти, я запаниковал. Стало чудовищно страшно. Хотел позвать Гемеллу, но не смог произнести ни звука. Меня прижало к земле. Я увидел огромную пасть, которая в следующее мгновение отправила меня в пустоту...
Я вскочил в холодном поту. За ночь совсем забыл, что вновь нахожусь в регионе, в палатке. Потер руками лицо, приводя себя в порядок. Ночь была прохладной. Из лаборатории я принес еще одеял для Гем. Сам уже не мог уснуть: сидел у дерева, пил чай и смотрел куда-то в пустоту, пытаясь найти себе место в жизни. Вроде бы уже четвертый десяток живу, а всё еще не понимаю, куда идти и как правильно принимать решения, чтобы не жалеть о них после. Гемелла не человек, чтобы мучиться совестью, но большая ли разница в том, человек она или нет? Казалось, простые вещи, которые в обществе имеют готовые ответы, сейчас стали неразрешимой проблемой. Как бы поступил другой? Но ведь я — это я! Мне нужно иметь смелость быть собой. Принимаемые мной решения и есть то индивидуальное, которое меня определяет, так зачем обращаться к опыту большинства? Всё стадо баранов может прыгать с обрыва, но это не значит, что выжившая овца поступает неправильно.
Гемелла не приходила в себя. Я, измаявшись, отправился в лабораторию за рисунками. Хотел рассмотреть их получше. Возникла идея найти что-то общее в химерах, которых напечатал Ромеро, чтобы понять, что было связующим и самым главным в его творениях. Всегда есть что-то общее. И не важно, химеры это, рисунки, песни или что-то еще: оно всегда есть. Всё равно, что почерк у рукописного текста: можно писать разные слова и фразы, но почерк изменить практически невозможно.
В лаборатории, собирая рисунки, я вспомнил про препараты, о которых писал Ромеро. Решил проверить, есть ли они вообще. Что с ними делать, я не решил, пока шел, но мне захотелось их проверить — по причине, непонятной для меня самого. Они стояли на месте, но было не понятно, какой из них для чего. Они различались по цвету. Видимо, специально были подкрашены: один — темно-голубого цвета, второй — темно-оранжевый. В дневнике ничего не было сказано про то, какой из них для чего и в каких дозировках препараты нужно использовать. Рассматривая их в холодильнике, я подумал, что если ввести Гем препарат, который делает из человека химеру, то она, поскольку уже является химерой, просто вылечится и всё. Да, может, незначительно изменится, может, даже станет опасной, но я ведь в костюме. Да и каковы её шансы выжить, если этого не сделать? У неё внутри, возможно, каша из органов после того, что было на арене. С такой высоты — еще и с силой о землю... Как я вообще смог на это смотреть?!
При воспоминании о том, что было на арене, глаза у меня заслезились. Это было трудно воспринять. Вроде бы столько всего видел, столько смертей, но к подобным вещам относительно того, кого любишь, невозможно привыкнуть. Если сознание до этого как-то отстранялось, то тут этого не случилось. Я видел Гем неуязвимой и непобедимой, королевой арены, но беда в том, что нельзя всегда побеждать. Химеры настолько разные, и у всех у них свои сильные и слабые стороны, поэтому для каждой можно найти противодействие, несмотря на то, что сама по себе противодействующая
Обыскав комнату, я не нашел ничего, что могло бы пролить свет на то, какой препарат какого цвета. В поисках прошло минут пятнадцать, а затем я остановился и сказал себе:
— Да какая, к черту, разница?! Будь она хоть человеком, хоть зверем, я охотно приму её любой! Вколю темно-голубой, а там посмотрим.
Стараясь не мешкать с выбором, я максимально быстро собрал всё, что было нужно для укола, забрался в палатку и вколол препарат. Руки дрожали, дыхание участилось. Гемелла никак не реагировала. Я вышел, чтобы спокойно отдышаться, но внутри что-то будто ныло. Я ненавидел это проклятое чувство, когда что-то делаешь на эмоциях или на какой-то волне, а потом начинаешь думать о поступке. И не то что бы я сомневался в своем решении, просто тревожился.
Меня переполняли противоречивые чувства. С одной стороны, я, не стесняясь этого слова, любил Гемеллу, с другой стороны — она являлась обычным зверем. Да, разумным, да, со своей трагичной историей, но между нами раскинулась видовая пропасть, которую было не преодолеть. Из дневника Ромеро было понятно, что, вводя ей препарат, я очень рисковал, как её жизнью, так и своей. Она теперь могла перестать быть собой, стать агрессивной и еще черт знает как измениться. Но выбора не было. Это был единственный шанс вытащить её с того света. И, возможно, утерянный, поскольку, чтобы пережить трансформацию, нужно иметь много сил, а она была при смерти. Я, конечно, боялся. Очень боялся. И переживал о том, что нас могут искать. Поначалу, мне хотелось оставить Гем, а самому продолжить путь. Спастись. Но после я понял, что не представляю себя без неё. И дело тут было не в том, что она меня не убила, когда была возможность, и не в том, что она была победителем и на ней можно было делать деньги, а в её упертом желании любить. Она бы точно меня не оставила. Умерла бы рядом с голоду, охраняя мой сон, но не оставила бы. Для меня это было очень ценно. В этом мире слишком многое отпускалось с легкой руки, за дорогое никто не боролся, обиды перекрывали всё. А она... Вопреки и несмотря.
Запись 100. «Прошел день, как я ввел Гемелле препарат. Никаких видимых изменений не произошло. Постоянно проверяю сердцебиение и каждый раз боюсь его не найти. Лгать не буду: я очень устал. Такое ощущение, будто время растянулось и минута стала часом. Морально я готов ко всему, но стараюсь верить в лучшее. Отвлечься ни на что не могу. Да и тут, в общем-то, не на что отвлекаться. Единственное, что я смог, — оставить эту запись. Задумался даже о времени и том, почему возникает такой парадокс: когда ждешь — время тянется, а когда участвуешь в чем-то интересном — время бежит. Думаю, всё дело в работе мозга. При стрессе организм мобилизуется, чтобы можно было мгновенно отреагировать на ситуацию, поскольку от этого может зависеть жизнь. А при интересном занятии мозг погружается в ситуацию и не отвлекается на время, потому и возникает иллюзия того, что время пробежало. Из этого напрашивается нехитрый вывод: мне нужно занять себя чем-то интересным, чтобы переключиться от ожидания на какой-то процесс. Осталось найти, на что...».
Про себя я подумал, что зря перестал общаться в социальных сетях. Они, конечно, были для моего поколения не так актуальны, как для старшего, но всё равно еще имели свою ценность. И здесь есть даже некоторая тоска по ретро-общению. Химеры, как феномен, вытеснили социальные сети на второй и даже третий планы. Интернет, став однажды глобальным, вытеснил телевидение, которое, в свою очередь, вытеснило радио, а радио, в свою очередь, — газеты, но перед этим газеты вытеснили устную форму передачи информации, при которой через пятые уши вся суть искажалась до неузнаваемости. Жизнь менялась, и индивидуальная феноменология века с каждым новшеством всё сильнее начинала отдавать душком. Она проходила свои стадии и для последующих поколений уже не была чем-то выдающимся и популярным. Вся эта известность полуголых женских задниц и блогеров со своим обязательным мнением обо всём ушла в прошлое. Для новых поколений это стало чем-то глупым и подвергалось постоянному высмеиванию. Всё перешло к коллективным решениям, а общение сменилось реальными встречами. Кто бы мог об этом подумать раньше! Даже смешно. Людям старого мышления тяжело понять людей нового. Но, собственно, это применимо и наоборот. Культура эволюционирует по-своему и значительно быстрее биологической. Каждое открытие запускает волну изменений и меняет всё, что связано с новшеством. Социальные сети — это попытка людей приблизиться друг к другу. Коснуться на расстоянии и поддержать некую ментальную связь. Но зачем это, когда можно жить рядом и получать гораздо больше эмоций от реального общения? Когда-то было смешно писать друг другу письма и неделями ждать ответа. Сейчас же стало смешно отправлять слова и не видеть собеседника вблизи. Мир переменился и стал более открытым, поскольку это более здоровый вид общения, пришедший на смену интимным беседам незнакомых людей. Каким бы забавным это ни казалось, но сначала лодка раскачивается в сторону искаженного восприятия мира, которое часто нездорово, но, благодаря рекламе и пропаганде, процветает, а уже после накапливания опыта начинается борьба и выправление её на здоровый лад.