Ночное солнце
Шрифт:
Безумное желание и ненависть к псу слились в одно, непередаваемое словами мощнейшее ощущение.
Над ней склонился победитель — терпеливый и коварный, умело маскирующий свою исполинскую силу под личиной блаженного дурачка.
Когда он вошел в нее, она, уже обмякшая под ним почти до беспамятства, хрипло, всем нутром застонала от блаженства.
Тело, принадлежавшее уже не ей, изгибалось под ним и раскрывалось навстречу его силе.
Вдруг откуда-то начала просачиваться нестерпимо сильная, похожая на запах мокрой, кладбищенской земли вонь.
«Он же демон, сущий демон! — застучало
Вспомнив про Даню, она почувствовала, как что-то внутри нее ожило и налилось огромной, стремительно прорывавшейся сквозь волну похоти, силой.
Глаза уверенно вершившего свое нехитрое дело пса были закрыты.
Изогнувшись, она осторожным движением нашарила под матрасом нож. Зажав холодную сталь в ладони, она упрямо думала о том, что этот скот, осуществлявший в ее лоне успевшие лишиться для нее своей дьявольской силы телодвижения, не имел ничего общего с человеком — круп его был утыкан гниющими фурункулами, тугие барашки черных кудрей вздымались и мокли на его крепкой козлиной груди, а из угла обветренного рта сочилась тягучая слюна.
Воздух разрезало выскочившее из корпуса ножа лезвие.
Не успев ничего понять, шелудивый, широко распахнув свои угольные глаза, получил безжалостно точный удар в грудь.
Несколько бесконечных минут пес, лежа лицом вниз, подыхал на ее кровати.
«Жаль, не довел меня до оргазма», — глядя на его крупное, подрагивавшее в агонии тело, безразлично думала она.
Эта мысль была единственной, за ней же не было ничего — ни ужаса от содеянного, ни жалости, ни даже радости от победы над воплощением чистого зла.
Прежде чем издать последний вздох, пес сумел повернуть к ней свою отяжелевшую голову. Жидкие, всегда напоминавшие ей свалявшуюся грязную паклю волосы будто разом приподнялись, а застывший взгляд выражал не вопрос, но утверждение.
И в этот момент ей стало страшно.
«Мы с тобой одной стаи!» — скривился в подобии улыбки его сдувшийся, обескровленный рот.
О полиции не могло быть и речи.
Допустим, она могла бы хорошенько ранить себя тем же ножом и разыграть самооборону при попытке ограбления проникшего в дом неизвестного лица.
Но…
Начнутся допросы и следственные эксперименты, о поездке на Бали придется забыть. Даже с Петиными связями ее затаскают по мусарням и как пить дать выдадут подписку о невыезде.
Отыскав в шкафу шорты и майку, Инфанта оделась.
Пес будто вырос в два раза, ей с трудом удалось скинуть с кровати его тело.
Схватив мертвого за ноги, она поволокла его из комнаты.
Быстро сообразив, что кровь, сочившаяся из раны, испачкает полдома, она, оставив тело в дверном проеме, перепрыгнула через него и сдернула с кровати простыню.
Обмотав ее вокруг окровавленного тела, метнулась в ванную, схватила два толстых махровых полотенца, с помощью зажимов для укладки волос закрепила их поверх простыни. Убедившись, что кровь не хлещет, потащила пса по лестнице вниз.
«Повезло, что подох с одного удара…» — думала она, обливаясь потом и проклиная хозяев, которые, сэкономив, сделали лестницу слишком узкой.
«Я попала в правильную точку, а если бы просто
Кое-как дотащив тело до первого этажа, Инфанта выдохлась.
Грохот продолжавшей буйствовать на весь дом музыки мог привлечь внимание каких-нибудь особо вредных соседей, о существовании и комфорте которых она никогда прежде не задумывалась.
В одном из кухонных шкафчиков должна была стоять нетронутая бутылка редкого виски, которую на кой-то черт всучила ей однажды Виолетта Семеновна.
Достав дрожащими от перенапряжения руками бутылку, она заметалась по кухне в поисках стакана или чашки. Взгляд наткнулся на небольшой ящичек с инструментами, брошенный на кухонном острове.
«Картины хоть успел перевесить», — отметила она про себя.
Достав из ящика отвертку, она неумело отковыряла сургуч с бутылочного горлышка. Вспомнив, что чашки и стаканы могут быть в посудомойке, Инфанта рывком открыла ее, прервав выставленную Жаруа программу.
Из посудомойки шел влажный, неприятно пахнущий пар. Выхватив первую попавшуюся чашку, наполнила ее наполовину. Чашка была горячей, старой и облезлой.
Это была чашка Жаруа.
По горлу прокатилась обжигающая волна и, дойдя до желудка, тут же отозвалась голодной отрыжкой.
«Я же сегодня не обедала…»
Инфанта достала из недовольной посудомойки стакан, налила в него воды и, усевшись на пол, стала с ее помощью проталкивать в себя оставшийся в чашке виски.
Через пару минут она наконец почувствовала спасительное опьянение.
Сполоснув под кухонным краном лицо, вернулась к убитому.
Тащить тело еще один лестничный, ведущий к подвалу пролет стало полегче.
«Неудивительно, что Виолетка любит прибухнуть… Да и вообще, неудивительно, что люди пьют, всего-то сто граммов — и все, как под наркозом, притупляется. Так они глушат свои страхи, заливают напрасные надежды, затыкают горечь нарывов…»
Прежде чем сбросить тело слуги в подвальный люк, она осмелилась наконец заглянуть ему в лицо.
Ей показалось, что пес ободряюще подмигнул ей своим угольным глазом.
Инфанта перевела взгляд на стену. Истертые цветы на обоях начали перемещаться, будто старухи, которые едва заметно двигали друг друга своими сморщенными телами и шептали:
«Мы все видим! И обязательно об этом сама знаешь кому расскажем».
— Да уж, дружище! — Инфанта присела на корточки и похлопала по плечу распластанное перед ней горячее тело. — Не повезло нам с тобой… Мы даже пить не умеем. Мы не умеем быть обычными людьми. Хотя нет — я почти научилась! Я та-а-ак влюбилась! А ты хотел помешать! Нельзя мне мешать. Нельзя меня предавать. Думаешь, я не знала, что ты хотел сделать? Если бы я не подобрала тебя тогда на вокзале, ты бы вернулся туда, к ней… И убил бы того, кто ее у тебя украл… И гнил бы сейчас в тюрьме. А теперь ты будешь гнить в этом подвале. Не хочешь сказать мне спасибо?! Я продлила твою никчемную жизнь: ты не знал нужды и голода, имел крышу над головой, разок поимел меня… Но сейчас уже было нельзя! Совсем нельзя! Во мне появился свет, а ты хотел его погасить! Хотел, чтобы я навеки осталась с тобой, во тьме?! Так отправляйся в нее один!