Ночное солнце
Шрифт:
— Могла?! — моментально вспыхнула Самоварова. — Могла так же, как и вы, как любой из тех, кто жил в этом подъезде! Я вам еще тогда говорила, Ольга не была моей подругой.
— Варь, да ты будто оправдываешься…
— За что мне оправдываться?! Как вы помните, я единственная, кто впоследствии навещал несчастную девчонку! — продолжала горячиться Варвара Сергеевна.
— Помню, конечно. — С трудом встав с кресла, Маргарита Ивановна схватилась за поясницу и, потирая ее рукой, доковыляла до дивана. Усевшись рядом с Самоваровой, соседка приобняла ее высохшей, с выступающими на
Слушая старушку, Самоварова в очередной раз задумалась о том, как же избирательна человеческая память. Если бы Маргарита Ивановна не напомнила, она, возможно, так и не восстановила бы в памяти тот факт, что в первый раз пошла в детский дом вместе с ней. Перед глазами ожила картинка: вот она, Варя, все еще загорелая после отпуска, и бодрая сорокалетняя Маргарита выходят из такси. В руках у Вари обрывок клетчатого тетрадного листа с адресом. Таксист помогает выгрузить из багажника несколько увесистых целлофановых пакетов — в них конфеты, фрукты, мягкие игрушки, гэдээровская хвойная пена для ванн «Будуазан», полпалки салями. Посылку для сироты, с миру по нитке, собирали тогда всем подъездом…
— Да, конечно… А потом я раза три ходила одна… Передачи брали, а с девчонкой повидаться не давали. Заведующая говорила, мол, если забирать не будете, нечего ей душу травить. А зимой она умерла…
— Варюшка! — Соседка крепко прижала ее к себе и погладила по плечу. — Ни в чем ты не виновата. Ты только не переиначивай мои слова: я всего лишь хотела сказать, что одно и то же событие, один и тот же факт каждый воспринимает по-разному.
— Безусловно. Но воспринимать-то, кроме нас с вами, давно уже некому!
— Слушай… Я вот думаю, может, какой-то родственник через столько лет объявился? Попытался восстановить картину трагедии, решил сделать тебя крайней, ну и мстит таким образом?
— Господи, да за что мне мстить?! — раскрасневшись, негодовала Варвара Сергеевна. — За то, что общалась с Ольгой и один раз имела глупость забрать из детсада ее дочь? За то, что не взяла ее с собой на юг? За то, что носила передачи в детдом?
— Успокойся… Курить, вижу, хочешь. Кури здесь, я хоть подышу! — Маргарита Ивановна привстала с дивана. Кряхтя, проковыляла к югославской, еще «с тех времен», стенке и выудила из парадной, уставленной хрустальной посудой и чайными сервизами секции небольшую пепельницу. — Про юг я ничего не знала. Что за история? — Дрожащей рукой соседка поставила пепельницу на столик.
— Да не было никакой истории. — Тут же воспользовавшись великодушным предложением бывшей заядлой курильщицы, Варвара Сергеевна достала из сумочки портсигар. — В тот день, когда я видела их в последний раз перед отъездом, Ольга просила меня взять ее дочь с собой в отпуск. Но я не могла этого сделать, понимаете?! Не могла и не хотела!
— Варюшка, ну вот, опять ты разошлась! — Зажмурив свои выцветшие, но все так же ярко подкрашенные глаза, Маргарита вдохнула в себя порцию дыма. — Какой хороший табак… Правильно делаешь, что опилки не покупаешь. В
— Сказать по совести, Регина меня всегда пугала. — Застарелое, засевшее где-то глубоко внутри крошечным, но острым камушком, сильно царапало, и Самоварову прорвало: — Взгляд у нее всегда такой был, будто это она за Ольгой присматривает, чтобы не натворила чего. А та все равно натворила… Девчонка как наперед знала!
В день, когда это случилось… Помню, вы позвонили в дверь… Вбежав в квартиру, я, признаюсь, думала о том, чтобы забрать ее к себе. Тельце помню это щуплое, ладошки горячие на моей шее, жмется ко мне, плачет… Я ведь действительно думала ее забрать… А потом вдруг на взгляд ее наткнулась — недобрый, недетский, — будто она всю меня насквозь видит… Жутко мне стало!
Варвара Сергеевна раздавила в пепельнице окурок и посмотрела на притихшую Маргариту Ивановну.
— Знаю, не лукавишь, — переварив услышанное, вздохнула соседка. — Сама все видела, помню. Звереныш она была. Ни одна нормальная мать звереныша в дом, где живет любимый ребенок, не впустит. Все ты правильно сделала. Да вот только объяснить это уже некому… Хочешь, завтра вместе в храм сходим?
— Засиделась я у вас, пойду! — Варвара Сергеевна встала с дивана.
Наклонившись к соседке и стараясь не вдыхать в себя запах старого тела, приобняла ее за плечи.
— Завтра не получится. Да и вам, вижу, тяжело ходить.
Маргарита Ивановна глядела на нее по-матерински строго:
— Знаю, ты не особо верующая. Я и сама такая же лет до семидесяти была. А чем ближе к земле, тем яснее чувствуешь: там, — подняла свой сморщенный, крючковатый палец и ткнула им в потолок Маргарита, — однозначно что-то есть. И душа, и жизнь загробная. Погоди, я тебя провожу. Да убери ты руку, мне двигаться надо. Знаешь, как врачи говорят? Движение — жизнь. Может, еще на твоей свадьбе погуляю. Хотя что сейчас за свадьбы? Расписались да поужинали втихаря в ресторане.
Шаркая следом за ней по коридору, старушка продолжала бормотать ей в спину:
— Ясно одно: ген нездоровый по женской линии в их роду сидел. Валентина-то Петровна, мать Ольги, тоже, хоть и образованная, со странностями была, да ты уж, конечно, не помнишь. А в храм сходить тебе нужно, поняла?
Самоварова неопределенно мотнула головой.
В месть мертвых душ она не верила.
Прикрыв за собой входную дверь, с огорчением отметила, что в прошлую их встречу соседка выглядела намного бодрее.
Люди из прошлого редко нужны в настоящем.
Скучаем мы вовсе не по ним, а по ушедшему времени, в котором были другими.
Бывает, что, лелея в своих воспоминаниях чей-то образ из молодых лет, вдруг, случайно столкнувшись с живым человеком в нынешнем времени, с разочарованным удивлением отмечаем, что этот едва знакомый субъект невыносимо скучен, и уже не можем себе представить, что он обладал теми качествами, которые столько лет приписывала его образу неверная память.