Ниже неба
Шрифт:
«Я, скорее всего, больше никогда не увижу улиц Лондона, поэтому я уговорил Беатрис сказать Коннору и его новой сестре, что их бедный отец умер. Она хорошая женщина, и я уверен, что когда-нибудь она поймет всю необходимость такого решения. Может быть, когда-нибудь, в будущей жизни я смогу быть вместе с моими любимыми Эмелин и Коннором и нашей маленькой дочуркой. А пока я научил Беатрис словам колыбельной, для того чтобы она пела ее малышке. Это была любимая колыбельная Эмелин, которую она пела по ночам нашему сыну. У Беатрис не такой сладкий голос, как у моей жены, но я убежден, что она приложит все усилия, чтобы спеть как нужно. Если бы только Эмелин
Грэхэм Магиннис набрал в грудь побольше воздуха и начал петь. Ему не нужно было смотреть на страницу, на которой была записана каждая строчка четверостишья. И хотя его голос стал слабым и надтреснутым от прожитых лет и от потока тягостных воспоминаний, песня, которая наполнила камеру и поплыла дальше, по коридорам Милбанкской тюрьмы, была такой же мягкой и чистой, как утренняя песня голубя:
«Моя сладкая малышка, мое счастье и любовь.Спи спокойно, засыпай.Так прекрасны, проплывают небеса над головой.Спи спокойно, засыпай.Мамино счастье, солнце и радость, глазки закрой.Спи спокойно, засыпай.Да хранит наш Господь твой чудесный покой.Спи спокойно, детка, спи спокойно, засыпай.»VII
Ленора Йорк с большой охотой заплатила лишних десять шиллингов за отдельную ложу в Хавершэме – пользующемся сомнительной репутацией театре, в котором шли непристойные французские «постельные комедии». Она любила подобные зрелища как за скандальное поведение зрителей, так и за удовольствие, больше доставляемое очаровательными, хоть и убого разряженными актерами, нежели запутанными сценарными ходами или же искусной игрой.
В этот субботний вечер Ленора обращала мало внимания и на зрителей, и на само представление, в котором шла речь об английской девице, приехавшей в Париж на праздник. Более того, она даже не видела, что происходит на сцене, так как портьера ее отдельной ложи была опущена – одна из нескольких опущенных в этот вечер портьер.
«Да-а-а-а...» – застонала Ленора, прижимаясь спиной к груди Коннора. Она сидела, вцепившись пальцами в колени любовника и опускаясь навстречу ударам снизу, оседлав его точно, как было показано в позиции «Женщина верхом на мужчине» из иллюстрированной книги о любовном искусстве. Эту книгу мадам Йорк обнаружила, копаясь в коллекции восточной эротики, принадлежавшей ее матери.
Ленора почувствовала, как Коннор передвинулся на высоком, без ручек, кресле. Его руки обхватили ее бедра и, медленно приподняв, с силой опустили вниз, посылая сладостную волну между ее ног. Любовники были оба в одежде – они заранее договорились, что Ленора не наденет нижнего белья. Тем не менее, у нее было такое ощущение, что они совершенно обнаженные в объятиях друг друга и абсолютно одни.
«О-о-о-х...» – выдохнула она, пытаясь контролировать все нарастающее возбуждение и позволяя себе только тихие, сладострастные стоны в те моменты, когда раздавались одобрительные выкрики публики или оркестр начинал играть громкую музыку.
По мере того, как грохот оркестра нарастал, любовники все быстрее и сильнее бросались навстречу друг другу; Ленора почувствовала, как внутри ее зарождается гигантский поток наслаждения,
«Нет!» – страстно прошептала она, желая прихватить на этот раз Коннора с собой.
Отпустив его правое колено, Ленора просунула руку под платье, запустила ее между бедер Коннора, туда, где были расстегнуты штаны и где она могла дотронуться до его кожи. Проскользнув пальцами между складками ткани, Ленора что-то там поискала и, найдя, нежно взяла в руку. Подразнив немного, она обхватила твердый, как дерево, стержень Коннора у основания и направила его прямо в себя. Ленора знала, что нравится ее любовнику, и теперь получала огромное наслаждение, слыша его стоны. Она массировала Коннора, не переставая подниматься и опускаться на нем, приближая его к финишу, который ни он, ни она не могли больше сдерживать. Когда это, наконец, случилось, у Леноры вырвался крик, который, однако, тотчас оборвался – повернув голову, она слилась с Коннором в страстном поцелуе, глубоко проникая языком между его губ.
Еще какое-то время любовники оставались в объятиях друг друга: он – прижав ее к себе и нежно лаская живот и груди, она – все еще держа его в себе, чувствуя, как мощная, тугая плоть становится все более мягкой и податливой.
Когда до конца представления оставалось всего минут пятнадцать и Ленора подняла портьеру, она вместе с любовником олицетворяли своим внешним видом воплощенное приличие. Ленора немного помахала веером, а Коннор вежливо похлопал артистам. Затем она произнесла почти официально:
– Рада, что ты смог встретиться со мной здесь, как только я тебя об этом попросила. Полагаю, мой кучер объяснил ситуацию?
– Он сказал, что вашего мужа вызвали по делам и вы вынуждены посетить театр одна. – Коннор прекратил аплодировать и, улыбнувшись, спросил: – У вас нет билетов в оперу на вечер в пятницу?
– А разве не предпочтительнее развлекаться здесь? Опера может оказаться очень... очень занудной. И наши места там у самого оркестра – слишком много публики.
– К тому же здесь я могу разделить с вами ложу. Возвращая Коннору многозначительную улыбку, Ленора приблизилась к любовнику, как будто желая расслышать его слова в шуме зрителей:
– А как тебе понравилось в моей ложе?
– Здесь более уютно и спокойно, чем где-либо.
Ленора постучала сложенным веером по руке и недовольно надула губы:
– Я уверена, что ты говоришь то же самое всем, кого сопровождаешь в театр.
– Уверяю вас, мадам Йорк, никогда ранее я не получал такого удовольствия в ложе.
– Так тебе на самом деле понравилось представление?
– Особенно кульминация.
– И это с тобой впервые... в театре?
– Поэтому я так спешил сюда.
– Как будто в церковь.
– Я думал, мы говорим о театре... в церкви – другое дело, – ухмыльнулся Коннор.
– Занимался любовью в церкви? – воскликнула Ленора и замахнулась на Коннора веером. – Ах ты, негодяй!
Он выхватил веер из ее рук:
– Ну, я этого не делал. А если бы и делал, вы бы стали хуже обо мне думать?
– Только, если бы ты там занимался этим без меня.
– Тогда я должен буду приберечь такое редкое удовольствие для доброй мадам Йорк, – Коннор изобразил легкий поклон. – В конце концов, она довольно снисходительно относится к моей работе.