Нежелательные элементы
Шрифт:
И, чуть-чуть улыбаясь, он повернулся, чтобы поздороваться с Элизабет ван дер Риет, которая шла к ним через огромный холл. Длинное платье изящно колыхалось при каждом шаге, и казалось, что она скользит по плиткам пола.
— Добро пожаловать на родину, Филипп, — сказала она тоном величайшей искренности.
В ее словах было что-то театральное, заранее обдуманное, но ни Филипп, ни Деон как будто ничего не заметили.
— Добрый вечер, Элизабет, — ответил Филипп с точной мерой теплоты и уважения. — Благодарю вас.
Она подставила мужу щеку для поцелуя. Потом бросила
Она рассмеялась, и Филипп заметил, что былая брызжущая веселость еще сохранилась в ней, но стала приглушенной, менее радостной, словно питавший ее источник смелой беззаботности начал иссякать.
Она была все еще красива. Но разумеется, не щедрой красотой юности. Теперь в ее красоте появился неизбежный оттенок (как смела юность, подумал он, как уверена в своей вечности и как быстро исчезает) тщательного ухода, умело скрываемых ухищрений. Если к двадцати прибавить восемнадцать, печальный итог составит тридцать восемь.
Но она все еще была красива. Волосы, которые она отпустила по требованию моды, густые и ровно-золотистые, ниспадали ей на плечи. Когда она улыбалась, в уголках глаз и губ кожа собиралась в мелкие морщинки, но ее фигура оставалась стройной и гибкой.
Она пошла впереди них в гостиную (такой же пол из мозаичной плитки, сиденья полукругом у большого камина, картины африканских художников, тоже без рам), и бедра ее чуть покачивались, вызвав еще одно воспоминание далекого прошлого.
Филипп поспешно отогнал непрошеную мысль и, сказав «благодарю», опустился в кресло, указанное Элизабет.
— Выпьем, — весело предложил Деон, хлопнул в ладоши и нагнулся к потайному бару в нижней части книжного шкафа с последними новинками. — Тебе, дорогая?
— Мне… ну, пожалуй, хереса. — Она повернулась к Филиппу со светской улыбкой. — Когда Деон сообщил, что привезет вас, я послала за канадским ржаным виски. Но если вы предпочитаете что-нибудь другое…
— Благодарю вас, канадское виски! — хотя он предпочел бы что-нибудь полегче.
— Со льдом? — спросил Деон. — Или с содовой?
— Со льдом.
Они сидели, прихлебывая из бокалов, и молчали. Наступила та неловкая, та неизбежная минута, когда уже нельзя было отогнать воспоминания, и в комнату к ним незваным четвертым явилось прошлое.
— Лекция мне очень понравилась, — сказал Деон. — По крайней мере то, что я сумел понять. — Он заметил, что чуть-чуть волнуется, и говорил медленно, а потому эти пустые любезности вдруг обрели особую важность и смысл. — Она произвела большое впечатление на всех. — Он усмехнулся. — Я начинаю побаиваться, как бы нам, хирургам, в один прекрасный день не остаться без работы.
Элизабет тоже засмеялась и сказала с шутливым смущением:
— Я сегодня попыталась прочесть статью в энциклопедии о вашем предмете, Филипп, чтобы не выглядеть совсем уж невеждой, но поняла только, что плодовая мушка размножается с фантастической быстротой.
— Мы не пойдем дальше этого обстоятельства, — пообещал Филипп.
На этот раз они засмеялись
Но хотя они смеялись и вели непринужденный разговор, отмечая друг в друге и остроумие, и умение вести себя, эта неизбежная минута воспоминаний еще не прошла. Четвертый гость по-прежнему сидел с ними, храня упорное молчание, всматривался по очереди в их лица, ловил их нервные взгляды, вслушивался в их слишком уж веселый смех и ждал какого-нибудь слова или жеста, которые выдали бы, что эти трое сознают его присутствие, что оно связывает их и мучит.
Деон снова с излишней поспешностью наполнил бокалы, и они продолжали говорить обо всем и ни о чем. Потом Элизабет ушла, чтобы присмотреть за ужином. Филипп отказался от третьего бокала, но себе Деон почти машинально налил чистого виски, вернулся к Филиппу, не сел, а остался стоять, облокотившись о камин, и посматривал на Филиппа с легкой улыбкой.
— Итак, профессор? — произнес он наконец.
— Итак, профессор? — повторил Филипп с той же мягкой насмешкой, и неловкость исчезла почти совсем.
— Кто бы мог подумать, а? Сорок лет назад, когда мы были мальчишками на ферме? И вот теперь, как положено в эпилогах, мы оба знамениты и богаты. Ты богат, Филипп?
— Нет.
— И я нет, — засмеялся Деон.
— Ведь я мог бы я поверять, — сказал Филипп, обводя взглядом роскошно обставленную гостиную.
— Это все Элизабет, — ответил Деон. — Она удивительно умеет покупать то, что вскоре войдет в моду. — Он отхлебнул виски. — Ты ведь был женат?
— Да.
— На актрисе, не так ли? — продолжал Деон, несмотря на явное нежелание Филиппа развивать эту тему.
— На манекенщице.
Деон допил виски и пошел к бару, но на полпути передумал, вернулся к камину и осторожно поставил пустой стакан на каминную полку.
— Она была канадка?
— Француженка. Не канадская, а настоящая. Из Марселя.
— Но вы познакомились в Канаде?
— Да. Она поехала туда потому, что Канада рядом со Штатами. А она стремилась в Штаты, в Голливуд. Ей требовался Голливуд, Канада была лишь промежуточной станцией. Как и я.
От необходимости что-то сказать или хотя бы ограничиться междометиями сочувствия и понимания Деона избавило возвращение Элизабет. Затем последовал ритуал перехода в столовую, рассаживания, откупоривания бутылок — и все это помогло забыть ненужное вторжение неизвестных людей и мест.
Ужин, как обычно, был выше всяких похвал: суп из лангуста, тончайшие ломтики жареной телятины и ветчины со спаржей. Они пили мало и обсуждали сравнительные достоинства южноафриканских и европейских вин. Они обнаружили, что им нравятся те же блюда, рестораны и города, и не старались переубеждать друг друга, когда оказывалось, что вкусы их в чем-то расходятся. (Деон и Элизабет ездили в Париж, как на родину; Филипп жил там и проникся отвращением к Парижу, но он согласился, что это были нетипичные годы — самый разгар алжирских событий.) Горничная, проинструктированная Элизабет еще днем, ничем не выдала удивления, что ей приходится прислуживать своему соплеменнику.