Нежелательные элементы

Барнард Кристиан

Это была цитата из книги Уиллиса Потса «Хирург и ребенок». «Если бы младенец, которого вам предстоит оперировать, умел говорить, он воззвал бы к хирургу: „Прошу вас, будьте очень осторожны с моими крохотными тканями и постарайтесь устранить порок с первого раза. Переливайте мне кровь, дайте сколько требуется жизненных соков, кислорода, помните, я не умею еще переносить боль. Помните это, и я докажу вам, что способен вынести самую тяжелую операцию. Вы будете поражены, как быстро пойдет мое выздоровление, а я навсегда останусь

вам благодарен“».

Он еще раз внимательно перечитал цитату, повесил пиджак, закрыл шкафчик и вышел из раздевалки.

Ему стало ясно, почему он сегодня так раздражителен. Вернее, он все время это знал, но хотел не думать, забыть…

Вчера он рассказал об этом Филиппу, когда вез его по пустынным ночным улицам. Они разговаривали о Памеле Дэли, о ее трагической и бессмысленной смерти. Он проклинал себя за то, что не увидел второй дефект, а Филипп хладнокровно отметал его самобичевание, определяя истинные причины, и анализировал ошибки. И каким-то образом его спокойствие и логичность рассуждений вернули Деону уверенность в себе.

Тем не менее смутное желание оправдаться не проходило — во всяком случае, он воскликнул в сердцах:

— Нет, о ком я думать спокойно не могу, это о тех врачах, которые лечат с девяти до пяти и считают, что болезни в нерабочие часы и по выходным дням тоже отдыхают. Ну, во всяком случае, хирурги — другая порода.

— Ты так думаешь? — тихо спросил Филипп. Он глядел на темную стену деревьев, за которой тянулось поле для гольфа. — Это ведь Ройял-Кейп? После занятий я подрабатывал тут — носил клюшки за игроками.

Деон промолчал, не зная, что ответить. Он с некоторой неловкостью вспомнил, что в воскресенье собирался в Ройял-Кейп сыграть в гольф и что Филиппа, несмотря на все его заслуги и положение, допустили бы туда только в роли служителя, носящего клюшки.

Филипп выручил его, вернувшись к прежней теме.

— Отчего же вы иной породы? — Он засмеялся. — Учитывая, разумеется, что и я в конечном счете принадлежу к врачам, практикующим медицину с девяти до пяти.

— Ну, ты относишься к другой категории, — сказал Деон быстро и с горячностью. — Научно-исследовательская работа. Это же совсем другое дело. Когда ты в последний раз видел больного?

Он почувствовал на себе взгляд Филиппа. Затем Филипп усмехнулся.

— Да, уже несколько лет не приходилось. Намек понят.

— Вообще хирургам это ближе. Они больше чувствуют личную ответственность за состояние больного. Возьмем, к примеру, пациента, которого лечит терапевт. Скажем, он в диабетической коме… Врач поставит диагноз, примет меры, но если пациент все-таки умрет… Тяжело, конечно. Однако он сделал что мог, и никому в голову не придет обвинить врача в том, что болезнь возникла по его вине.

— Ну, и среди хирургов хватает равнодушных.

— Не в этом дело. У хирурга в принципе другой, более личный подход. Потому что, если его больной умирает, он винит себя.

—

А может быть, он просто более самонадеян.

Деон пропустил эти слова мимо ушей.

— Дай мне досказать свою мысль. Вот, например, моя ситуация. Скажем, я берусь за сравнительно простую операцию. Ну хотя бы устранение дефекта межжелудочковой перегородки сердца. Так вот, до операции ребенок с таким дефектом обычно чувствует себя неплохо. Он бегает, играет и так далее. Я оперирую и закрываю отверстие в перегородке. Это необходимо, иначе, когда ребенок вырастет, беды не миновать. Однако после операции ребенок долго будет находиться в тяжелом состоянии. И даже может умереть. А я знаю, что ответственность лежит на мне. Это результат моего вмешательства. Дело моих рук.

После некоторого молчания Филипп сказал:

— Да. Да, я понимаю. — И задумчиво добавил: — Вероятно, работая с детишками, трудно подавлять в себе эмоции.

— Я пытаюсь, но ничего не получается. Всякий раз одно и то же.

— Пытаешься? А как?

— Я стараюсь все-таки не соприкасаться с ними до операции. Предварительные исследования проводятся в кардиологической клинике, и я узнаю все, что требуется, на совещаниях. А сам осматриваю ребенка только накануне операции. И стараюсь сократить осмотр, насколько возможно.

Филипп кивнул, потом спросил, указывая на перекресток впереди:

— Ты знаешь дорогу?

— Да. — Деон повернул руль, и «ягуар» плавно скользнул за угол.

Некоторое время Деон вел машину молча, а потом сказал:

— Но не всегда получается.

— Вот как?

— Именно. Завтра я как раз оперирую дефект межжелудочковой перегородки. Возможно, поэтому и все эти мысли. Девочка сказала мне такое, что за душу взяло.

— Что же она сказала? — спросил Филипп.

Сестра, глаза которой над маской казались неестественно большими, робко тронула Деона за локоть. Он резко повернулся, и она невольно попятилась.

— Доктор Мурхед, профессор.

Он попытался совладать с собой, и все-таки в его голосе прозвучало раздражение.

— Что?

— Он говорит, что уже почти все готово, профессор.

Он кивнул и, опередив ее, вошел в операционную.

Анестезиолог молча посторонился, и Деон вновь увидел стол и равномерно сокращающееся сердце. И опять вспомнил слова этой девочки.

Ее звали Мариетт, и ей было восемь лет. По своему обыкновению, он до вчерашнего дня не видел ее, да и при осмотре ничего тревожащего он не заметил. Ровный пульс. Регистрация тонов не показывала отклонений вено-артериальной пульсации. У девочки были огненно-рыжие волосы, курносый, обрызнутый веснушками нос. Она с равнодушным спокойствием позволила себя осмотреть.

Выпуклость на груди слева указывала, что сердце увеличено, это было очевидно, и ясно прослушивался устойчивый шум правого желудочка.