Нежелательные элементы

Барнард Кристиан

— Я все равно иду в лабораторию, — объяснил он и, взяв капилляр, взглянул на ярлычок: «И. П. ван дер Риет, номер палаты…» — Так я отнесу?

Он повернулся и пошел по коридору, потом вдруг остановился.

— Передай ему от меня поклон, — сказал он Деону.

— Спасибо, непременно, — ответил Деон.

И тут же, даже не сказав ни слова врачу и сестре, вошел в палату к отцу. Выбора не было — надо одолеть эту стену, как она ни велика и какой бы вид ни открывался с ее головокружительной высоты.

Отец по-прежнему лежал с закрытыми глазами, но его дыхание

стало чаще. На губах запеклась кровь.

Вначале лекарства и переливание крови принесли облегчение. Цвет лица улучшился, сознание прояснилось, дыхание стало почти ровным. Но периоды ремиссий неизбежно становились все короче, потом наступило обострение и уровень лейкоцитов упал до предела. А теперь у него началось заражение крови.

Деон стоял и смотрел на высохшее тело под белыми простынями.

Почему мне это просто физически неприятно? — спрашивал он себя. Почему мне хочется бежать, спрятаться, напиться до бесчувствия — что угодно, лишь бы стереть из памяти мысль, что он умирает?

Да, он мой отец, и родственные узы нельзя сбросить со счетов. Но мы никогда не были особенно близки, особенно связаны. Ему всегда была присуща сдержанность, отгораживавшая его от людей. Наверное, она есть и у меня. А в результате — между нами все время существовал такой же невидимый и такой же неодолимый барьер, как эта последняя стена, которая разделила нас потому, что он умирает, а я нет.

Тогда почему мне хочется бежать отсюда?

Может, потому, что он был всегда. И стоит ему исчезнуть, как больше не останется ничего незыблемого. Он исчезнет, и с ним исчезнут иллюзии.

Едва его не станет, я окажусь один на один в коридоре с серым чужим.

Деон сел на жесткий белый стул. Раздался скрип, отец открыл глаза и посмотрел на него с легкой усмешкой.

— Как ты себя чувствуешь? — машинально спросил Деон.

В дрогнувшей улыбке приоткрылись окровавленные десны, на миг воскресла былая ирония.

— Прекрасно.

Деон встал и с преувеличенным вниманием начал изучать кривые пульса и температуры, нанесенные на карту, висевшую в изножье кровати.

— Кто-то заходил, — сказал отец чуть погодя.

— Доктор и сестра приходили взять кровь, — бодро ответил Деон. — Для анализа.

Старик раздраженно шевельнул головой. Но даже это движение его утомило — он снова закрыл глаза и замер.

— Раньше.

— Ах, да! Это был Филипп.

— Филипп?

— Флип, — поправился Деон. — Флип Дэвидс. С вашей фермы, помнишь? Сын старой Миеты Дэвидс.

— Флип, — повторил отец, не открывая глаз.

— Он просил передать тебе поклон и пожелания самого лучшего.

Отец кивнул, но ничего не сказал. Вскоре он снова заснул. А может быть, он не спал, просто хранил молчание.

Деон посмотрел на часы. До дежурства еще пятнадцать минут. Как удачно, что четвертый квартал он работает в хирургическом отделении. За исключением особенно тяжелых дней ему обычно удавалось выкроить несколько минут, чтобы побыть с отцом. На этой неделе он дежурил в основном по ночам и — что в октябре случалось редко — срочных операций делать

почти не приходилось.

Тем не менее, подумал он с внезапным раздражением, несправедливо, что ему приходится нести это бремя одному.

Однако раздражение тут же угасло при мысли о том, что Бот и Лизелла сейчас не менее одиноки, чем он, и одиночество их даже более тяжко. Бот отбывает свой срок — три года тюрьмы. Правда, через пятнадцать месяцев его могут освободить досрочно, но этих пятнадцати месяцев ему не избежать. (Бот! Можно ли себе это представить? Бот в тюрьме!) А Лизелла одна на ферме выбивается из сил, чтобы свести концы с концами. Каждую субботу к ней приезжают родители, но их назидания и упреки еще хуже, чем одиночество.

За месяцы после ареста и суда над Ботом он проникся уважением к Лизелле. Ее отец был толстым самодовольным бакалейщиком, а мать сущей мегерой, но от каких-то неведомых предков она получила в наследство железный характер. Она не поддавалась слабости. И если плакала, то наедине с собой? Ни следа жалости к себе. И любое выражение сочувствия она встречала в штыки.

Весь долгий процесс она просидела рядом с его отцом.

Деон взглянул на неподвижное тело под одеялом, на изможденное белое лицо. Да, бедняга, даже в этом судьба тебя не пощадила. Ты своими глазами видел, как твоего сына, твоего первенца ван дер Риета из Вамагерскрааля увозили в тюрьму в фургоне с решетками на окнах.

Деон всеми силами старался этому воспрепятствовать. Ведь они с Лизеллой и лечащим врачом устроили так, чтобы отца оставили в больнице на исследование, пока шло следствие, а затем и процесс.

Но скрыть такую тайну было нелегко, и как-то днем, когда они с Лизеллой пришли к старику, он вдруг спросил:

— Где Бот?

Он не спускал проницательного взгляда с лица Лизеллы и прочел по нему все.

Весь процесс он просидел в первом ряду на жесткой и неудобной скамье, сложив руки на набалдашнике трости, упираясь в них подбородком. С непроницаемым лицом он слушал показания свидетелей; доводы защиты, резюме судьи, вердикт присяжных и, наконец, страстный призыв смягчить приговор, с которым обратился к суду известный кейптаунский адвокат, приглашенный его поверенными. Он все время смотрел на тех, кто говорил, будь то свидетель, адвокат или просто судебный пристав, взывающий: «Прошу соблюдать тишину!»

И очень редко он смотрел на подсудимого, на своего сына. Правда, из зала увидеть лицо Бота было невозможно — только сгорбленные плечи.

Вынося приговор, судья строго указал на серьезность преступления и подчеркнул, насколько важно ограждать общество от людей, подобных Боту. Он объяснил, что должен приговорить Бота к тюремному заключению, материалы дела ясно показывают, что на преступление подсудимого толкнули финансовые затруднения. Следовательно, он не в состоянии уплатить штраф. Да, отец подсудимого изъявил готовность уплатить таковой, но это было, бы нарушением правосудия, так как кару в этом случае понес бы не сын, а отец (точно, отправляя сына за решетку, тем самым не наказывали отца).