Нежелательные элементы
Шрифт:
— Что ты здесь делаешь? — спросил он Филиппа неприязненно. — Тебе здесь не место.
Филипп разжал руки и отпустил его. Но ничего не сказал. Вместо него заговорила Элизабет.
— Что ты имеешь в виду?
Она спросила это резким тоном, и Деон подумал, что с тех пор, как они виделись в последний раз, она стала как наточенное бритвенное лезвие.
— Почему он здесь? — спросил он, как обвинитель.
— Это мое дело. — Ее пальцы были переплетены, и
— Скажи, чтобы он убирался.
Она побледнела еще больше и сказала ледяным тоном:
— Я его люблю, ты можешь это понять?
Его захлестнул гнев, безумное бешенство, но он решил скрыть это. Он одурачит их обоих.
— Любишь? — Он презрительно усмехнулся. — Любишь… — И короткая пауза объясняла все, так что лишним оказалось даже подчеркнутое ударение, когда он докончил: —…его?
Он ждал взрыва ненависти и отвращения, но она молчала. А Филипп стоял в дверях, точно вырезанная из дерева вещая фигура в сумраке и тишине леса.
Деона охватило гнетущее ощущение, что он вмешался во что-то, чего не понимает, и что он лишний. Словно они скорбели на похоронах, а он здесь был посторонним, тупым и развязным наглецом. Но все равно, он не уйдет.
— Любишь его? — повторил он. — Ты сошла с ума. Ты подумала, куда это тебя заведет? Ты сошла с ума, Лиз. Неужели ты этого не понимаешь?
Она устало покачала головой.
— Не знаю.
Это было проявлением слабости, готовности сдаться, и он ухватился за это.
— Лиз, я люблю тебя. Поверь, я люблю тебя.
Он сказал это, осуществляя коварный замысел породить смятение, запутать их. Но все-таки собирался ли он сказать это?
Она никак не реагировала и просто повторила, как автомат:
— Не знаю.
Филипп, высокий, прямой, вдруг сделал резкое движение, словно наконец ожила резная фигура и сошла с каменного пьедестала. Он даже улыбнулся, механически растянув губы.
— Мне кажется, ты не понимаешь, — произнес он вежливо и терпеливо.
Деон рывком повернулся к нему, весь напружинясь, как змея перед броском.
— Я все прекрасно понимаю, — отрезал он со злобой. — Мне совершенно ясно, что происходит. Флип, сын дядюшки Пита и тетушки Миеты, готтентотов, служивших у моего отца, вообразил, будто может крутить с белыми девушками. Этого зазнавшегося готтентотского ублюдка цветные девки уже не интересуют.
Лицо Филиппа покрылось пятнами. Он плотно сжал губы и сказал, наклонив голову, словно в полупоклоне:
— Мне очень грустно, что отец…
Деон презрительно хмыкнул и повернулся к Элизабет.
—
Она стояла, опустив глаза, и даже не смотрела на него. Он искал ее взгляда, а она упрямо отводила глаза.
— Выбирай! — повторил он грубо.
Но она все так же смотрела в сторону, и в конце концов через некоторое время заговорил Филипп:
— Ты не понимаешь. Выбирать нечего.
Деон сжал кулаки, и Филипп загородил руками грудь.
— Драться со мной бессмысленно. Все уже решено.
— Почему ты не уберешься отсюда ко всем чертям? Разве ты не видишь, что ты здесь лишний?
Филипп улыбнулся, но рук не опустил.
— Я как раз собирался уйти, когда ты пришел.
— Ну и проваливай.
— Ты, по-видимому, считаешь, что мне здесь не место. — Голос Филиппа звучал насмешливо и спокойно. — Поэтому тебе, несомненно, будет приятно узнать, что мы с Элизабет сами пришли к такому же заключению.
Возможно, под насмешливостью пряталась печаль, но Деон ничего не хотел знать.
— Ну, хватит разговаривать! Убирайся! — крикнул он.
— Мы как раз прощались.
— Слушай, ты уйдешь наконец?
— Сейчас уйду, мой друг. Как я сказал: мы прощались, потому что поняли — для нас нет будущего. Во всяком случае, в этой стране. Как вы столь любезно нам объяснили. А может быть, и нигде в мире.
Он говорил бесстрастно и отчетливо, словно излагал симптомы интересного и редкого заболевания. Ни намека на боль или внутреннюю борьбу. Если они были.
Филипп взялся за дверную ручку.
— Прощайте, — сказал он Элизабет с подчеркнутой вежливостью.
Она, казалось, хотела сказать что-то. Но промолчала.
Филипп повернулся к Деону, и на лице у него Деон увидел то выражение нежности, вызова и гордой отчужденности, которое помнил с самых давних дней их детства. Но теперь во взгляде Филиппа было что-то еще — может, сострадание.
— Мне правда очень грустно, — сказал он. — Я об отце.
И закрыл за собой дверь.
Деон унесся в далекое прошлое — в тот день, когда они подрались за дамбой из-за глиняной фигурки быка с острыми шипами вместо рогов: Филипп был старше и сильнее, он повалил Деона на землю и стоял над ним с совершенно таким же выражением.
Он так ушел в эти воспоминания, что не сразу воспринял последние слова Филиппа, машинально счел их за простое соболезнование.
И вдруг он осознал, что Филипп сказал: «Я об отце».
Нет, «о твоем отце».
Отец.
Наш отец.
Мой отец.