Нежелательные элементы

Барнард Кристиан

Выходит, если б Бот был человеком богатым, он избежал бы тюрьмы? — подумал Деон. И это правосудие?

Судья уставился на Бота из-под редких седых бровей и холодно изрек:

— Три года тюремного заключения.

И в тот же вечер, вечер того дня, когда судья вынес приговор и Бота увезли в тюрьму, Деон отправился на ферму «Сенегал» разыскивать дружка Бота Мэни ван Шелквика. Потому что Мэни ван Шелквик, столь искушенный в тонкостях тайной торговли алмазами (как вынужден был признать на

суде один из сыщиков, отвечая на вопросы защитника), был платным полицейским осведомителем.

Однажды его арестовали за скупку алмазов, но отпустили с условием; что он станет агентом-провокатором; Как может человек пасть столь низко? Бот хотел подучить деньги, которые Мэни был ему должен. Он не собирался покупать алмазы. Мэни ван Шелквик посеял семя зла и тщательно его взлелеял. Он преступник, а не Бот. Общество следовало бы оградить от ему подобных и противозаконных ловушек с алмазами-приманками.

Деон не застал его дома, не нашел в барах Бофорт-Уэста. Пожалуй, это было их лучшему: он мог убить Мэни ван Шелквика — ненависть душила его с той минуты, как он увидел лицо отца, когда Бота вели в тюрьму.

Пора идти. Деон встал, и стул снова скрипнул, но теперь отец не открыл глаз.

Еще мгновение Деон смотрел на такое близкое и такое незнакомое лицо. Потом на цыпочках вышел из палаты.

Они с Биллом дю Туа пили кофе, пока в операционной готовили больного с ущемлением грыжи, которого привезли час назад.

Деон понял. Он понял еще до того, как поднял трубку, до того, как исполненный сочувствия голос дежурной сестры произнес:

— Ваш отец, доктор ван дер Риет, боюсь что…

— Он…

— Нет. Но он без сознания.

— А-а… — Деон не сразу нашел, что сказать. — Вы сообщили доктору Бонзайеру?

— Конечно, доктор. — В ее голосе послышалось раздражение, словно ей было неприятно это напоминание о само собой разумеющемся, но тут же он вновь зазвучал мягко и сочувственно. — К счастью, он еще не ушел. Он будет сию минуту.

— Я приду, как только смогу.

— Ваш старик? — только и спросил Билл дю Туа, увидев его лицо.

Деон кивнул. Он боялся, что голос подведет его.

Билл взмахнул рукой с бутербродом.

— Идите! Ну, идите, же. Мне поможет сестра.

Деон стоял, не зная что делать.

— Не болтайтесь тут. — Резко сказал Билл. — Идите же, говорят вам, и чтобы я вас тут сегодня не видел.

— Спасибо, Билл.

— А, глупости! — Он сунул в рот остатки бутерброда и смахнул крошки с костюма, старательно избегая смотреть на Деона.

Врач, лечивший Иогана ван дер Риета, был уже в палате. Он посмотрел на Деона и тут же отвел глаза.

Странно, почему они все не смотрят мне в глаза? — подумал Деон. Точно

чувствуют себя виноватыми. Или может быть, это потому, что я, равноправный член их круга, вдруг стал посторонним?

Доктор Бонзайер был человеком средних лет, но одевался с тщательностью людей старшего поколения. Даже визитка и брюки в полоску не показались бы на нем смешными, а солидная и процветающая практика доказывала, что внимание к деталям имеет свое значение.

Будь справедлив, одернул себя Деон. Он очень толковый врач, хотя и порядочный зануда.

Доктор Бонзайер наклонился над неподвижным телом на кровати, и Деон заметил у него на макушке плешь, старательно замаскированную аккуратно зачесанными наверх длинными боковыми прядями. Значит, он еще и тщеславен. Врачи воображают, что видят своих пациентов насквозь. Но им следовало бы понять, что пациенты тоже знают о них немало.

Бонзайер выпрямился и одернул свой безукоризненный халат.

— По-видимому, он без сознания, — объявил он, ни к кому не обращаясь. — Но пульс хороший.

— Так все-таки, доктор? — с трудом выговорил Деон.

Бонзайер издал посасывающий звук, точно с неудовольствием нащупал языком что-то застрявшее между зубами.

— Может быть, выйдем? — сказал он.

В коридоре стояла тишина. В дальнем конце бесшумно прошли две сестры. В притушенном свете они мелькнули, как две большие белые птицы, перепархивающие с ветки на ветку.

— Так что же? — спросил Деон.

Смягчая профессиональную отвлеченность тона, словно позволив себе почувствовать сострадание и тем самым обретя человечность, Бонзайер сказал:

— Не знаю, юноша. Он без сознания. — И развел руками… — Возможно, это конец. Несмотря на переливание крови, лейкоцитов становится все меньше. Не говоря уж о сепсисе.

— Но неужели мы ничего не можем сделать? Хоть что-нибудь, чтобы… — Деон заметил, что в его голосе прорывается то отчаяние, то напряжение чувств, которые он твердо решил подавлять в себе. Но вопреки его желанию они вырвались наружу.

Бонзайер бросил на него быстрый и, пожалуй, сочувственный взгляд.

— Могли бы, — согласился он. — Еще переливание. Остальное вы сами знаете. Но зачем? — Он сделал паузу, давая Деону возможность понять, затем продолжал мягко и настойчиво: — Нужно ли ему это? Он без сознания, его не мучает боль, он тихо уходит. Так почему просто не дать ему… уйти?

Почему?

Разве чужойне лучший наш друг и утешитель? Этот неслышный и неумолимый судебный исполнитель в мешковатом костюме, который приходит отпустить людям долги их, покончить все счеты и подвести окончательную черту под графой приходов и расходов. Так почему?