Нежелательные элементы

Барнард Кристиан

Пить кофе они вернулись в гостиную. В дверях Деон нерешительно остановился и свернул в холл к телефону.

— Мне надо позвонить в клинику. Начинайте без меня.

Филипп последовал за Элизабет в гостиную. Когда она нагнулась к подносу с кофейником, их глаза на мгновение встретились.

— Черный или со сливками?

— Черный, пожалуйста.

Они слышали, как Деон в холле набирает номер, затем он раздраженно бросил трубку, снова стал набирать номер.

— Каковы ваши планы? — спросила Элизабет.

По гостиной разлился аромат

душистого кофе.

— Я еще точно не знаю, — ответил он. — Видите ли, мама скоро умрет. Тогда меня уже ничего не будет связывать с этой страной. Наверно, вернусь в Канаду.

Деон все еще не мог дозвониться и что-то ворчал про себя.

— Я вам очень сочувствую, — тихо сказала Элизабет.

— Я знаю, о чем ты не пожалеешь, убравшись из этой чертовой страны! — вдруг крикнул Деон из холла. Филипп и Элизабет обернулись в его сторону. — О нашей проклятой телефонной службе! Я набираю шестой раз и никак не могу дозвониться до детской клиники. Два раза попал к какой-то раздражительной пожилой даме, а четыре раза — короткие гудки. Интересно, сколько каждые сутки пропадает зря времени на все эти «занято» и «не тот номер».

Элизабет, подняв брови, повернулась к Филиппу. Они молчали, пока не вернулся Деон. Он налил себе коньяка.

Филипп от коньяка отказался и украдкой посмотрел на часы. Вот тут в четверть одиннадцатого и должен был бы кончиться этот вечер — приятный вечер легких светских разговоров. Трое взрослых людей с удовольствием посидели друг с другом, долг вежливости выполнен, и теперь можно расстаться, чтобы, по всей вероятности, никогда больше не встретиться. Но вдруг Деон наклонился над столиком, покачал рюмку с янтарным напитком, поднес ее к носу и сказал:

— Отец хотел увидеть тебя перед смертью. Я так тебе и не сказал. Это были его последние слова.

Вот так наконец присутствие четвертого было признано, и незваный гость теперь находился среди них.

Сначала Филипп ничего не ответил. Могло даже показаться, что он не расслышал. Он сидел, выпрямившись, положив руки на колени, и смотрел в пустой камин (ведь еще не кончилось лето и топить было незачем, и, даже когда вечера станут прохладными, до настоящих холодов будет далеко), словно следя за игрой языков невидимого пламени.

— Я думаю, ты знаешь почему, — сказал Деон.

Филипп подумал и ответил:

— Да.

Их взгляды на мгновение встретились, но тут же оба отвели глаза.

— Я часто думал об этом, — сказал Деон.

Филипп кивнул, то ли показывая, что слышит, то ли подтверждая, что и он думал об этом.

— Ты давно узнал?

Филипп, задумавшись, сдвинул брови, губы его сжались.

— Теперь, задним числом, я понимаю, что многое из того, что имела обыкновение говорить моя мать, могло бы звать у меня подозрение. Ну, например: «Не тебе бы так надрываться». Или: «Если бы всякий получал то, что ему положено, ты бы не ходил в таком старье». Ну, ты понимаешь.

— Да, понимаю.

— Она никогда не говорила ничего прямо. И правда

мне открылась, только когда я исследовал твою кровь.

— Как?

— Это было во время так называемого «хромосомного взрыва». Профессор поручил мне усовершенствовать методику получения высококачественных кариотипов.

— А что это такое? — спросила Элизабет.

Филипп подергал себя за ухо.

— Ну, в конечном счете это просто фотографии хромосом, полученные с помощью сильного микроскопа.

— Ах, вот как! — Она чуть заметно улыбнулась.

— Ну, мне, естественно, пришлось начинать с нуля, поскольку в лаборатории никто толком не знал, как это делается. Я брал кровь у сотрудников, а когда желающих не находилось, то у себя. Вначале меня интересовала только отработка методики. Затем я стал внимательнее изучать результаты и вдруг заметил: одна моя хромосома резко отличается от остальных.

— Ты сравнивал ее с другими? — спросил Деон.

— Да, и порядком испугался, когда профессор не смог объяснить аномалию. Как я упоминал, в те времена у нас на кафедре никто в этом толком не разбирался. Профессор отправил снимок своему другу в Оксфорд на заключение. Я три недели обливался холодным потом, воображая, что унаследовал невесть что. Наконец пришел ответ: ничего страшного.

— А все-таки?

— Нормальная врожденная комбинация. Ну, конечно, я обрадовался, а потом и думать про нее забыл, пока не посмотрел твою кровь.

— Когда же это было? — удивился Деон.

— Разве ты не помнишь? Как-то вечером я влетел в бунгало, а ты сидел в гостиной, я мы пошли в лабораторию, где я тогда работал. И я взял у тебя кровь.

И Деон вспомнил — словно вдруг распахнулось окно в прошлое.

— Ах да! — сказал он. — Конечно. Как-то вечером. После… — Он запнулся и посмотрел на Элизабет. — Это было в тот вечер, когда мы… в тот самый вечер… — пожав плечами, он снова повернулся к Филиппу. — И в моей крови ты обнаружил такую же хромосому?

— Да, Деон.

— И в крови моего… — Деон снова осекся и посмотрел на Филиппа прямым открытым взглядом. — И в крови нашего отца? Когда он был в больнице?

— Да. Я должен был узнать правду.

— Совпадение обстоятельств и хромосом, так сказать! — Деон засмеялся нелепости этой фразы. И тут же изумленно покачал головой. — Это по-прежнему кажется… невероятным. Ну, во всяком случае, в конце он попытался загладить…

Филипп молчал, отведя взгляд. Потом он тихо произнес:

— Я никогда не испытывал никакой злобы. Хотя и чувствовал несправедливость. Тяжело быть непризнанным. Но как-то приспосабливаешься. — Он перевел взгляд на картину — художника явно увлекал эффект синих теней на темной коже — и долго смотрел на нее.

Молчание затягивалось.

— И все-таки, — в конце концов сказал Филипп, — это было хорошее время.

Деон тоже испытывал потребность переменить тему, и все-таки ему трудно было сразу с ней расстаться, а потому он оживленно подхватил: