Нежелательные элементы
Шрифт:
Он не знал, что говорить. Гнев Филиппа был справедлив, но что толку? Можно ли словами одолеть предрассудки? Не исключено. Но не исключено и другое: слова служат отпущением грехов. Почему Филипп сорвался именно сейчас?
Он вдруг улыбнулся.
— А помнишь, как мы вместе занимались пальпацией груди?
— Что?
— А на чердаке? В сарае, где стригли овец?
Холодная замкнутость исчезла с лица Филиппа, и он улыбнулся в ответ.
— Да, да, я и забыл совсем.
Они еще посмеялись этому воспоминанию, немножко стесняясь, немножко стыдясь.
Деон
Они шли, весело хихикая. Деон и Филипп, в роли врачей, рассаживали их в ряд, приказывали снять рваные рубашонки, а потом по очереди осматривали.
Из ящиков была сооружена кушетка, точь-в-точь как в кабинете у врача, а Филипп смастерил стетоскоп из жестянки из-под гуталина и кусочков электрического шнура. Были у них и «хирургические» ножи, позаимствованные в шкафу на кухне. Но стоило кому-нибудь взять нож в руки, как девчонки сразу разбегались.
Запах чердачной пыли, сальной шерсти, овечьего навоза, пота и мешковины навсегда остался в памяти Деона ароматом первых мальчишеских попыток познать запретное.
Они знали, что делают плохо, решил он теперь, припоминая все это: едва обозначившиеся смуглые груди девочек в сумрачном свете чердака и свои собственные белые руки, исследующие секреты природы. Вернее, не знали, а просто чувствовали, что нарушают какие-то запреты. А то зачем бы они забирались играть в докторов на чердак, подальше от глаз взрослых? Но странное волнение, которое возбуждала эта игра, оставалось им непонятным. Эти игры раз и навсегда кончились в тот день, Когда отец зашел однажды в овечий сарай, услышал на чердаке смешки и тихонько поднялся посмотреть, что там происходит. Пожалуй, другой такой трепки отец ему ни раньше, ни позже не задавал. Филиппу и вовсе досталось дважды: от отца Деона ремнем тут же, на чердаке, да еще вечером от своего отца в хижине за айвовой аллеей.
— Нехороший ты человек! — сказал Филипп, укоризненно покачивая головой.
— Ты тоже не ангелочек.
— А знаешь что? — вдруг спросил Филипп уже серьезно. — По-моему, я тебе никогда не говорил, но только эта игра в докторов, которую ты придумал…
— Погоди-ка! Помнится, это была твоя идея.
— Ну, кто бы ее ни придумал, а именно она внушила мне мысль стать врачом. Я ведь хранил этот стетоскоп из жестянки от сапожного крема. Долго хранил.
— Несмотря на порку, которую задал нам отец?
Филипп скорчил гримасу.
— Да ремнем он орудовал мастерски. Но я все равно решил стать настоящим врачом. Помню, тогда еще твоя мама заболела, к доктор из города…. Как
— Кажется, Стейн.
— Верно, доктор Стейн. Помню, как он приехал на ферму, и даже твой отец перед ним заискивал. «Конечно, доктор Стейн», «Как скажете, доктор Стейн». Вот и я подумал, — добавил он быстро, с некоторым смущением, — как будет хорошо, если люди вроде твоего отца станут называть меня «доктор Дэвидс». А ты почему решил заняться медициной?
Деон пожал плечами.
— Не знаю даже. В школе мне хорошо давались точные науки, и директор посоветовал, чтобы я шел на медицинский. Он поговорил с отцом, и, поскольку Бот учился в сельскохозяйственном и ферма должна была перейти к нему, старик согласился, хотя, конечно, предпочел бы, чтобы я поехал учиться в Преторию.
Филипп улыбнулся.
— Наверное.
Они замолчали, и каждый задумался о своем.
В первое мгновение Деон испугался за отца. Слава богу, думал он, что отец здесь, в клинике. Слава богу, что не на ферме. Если он узнает, это его убьет.
Эта мысль сверлила мозг, как тупая боль, с той самой минуты, когда ему в десять вечера позвонила плачущая Лизелотта. Он долго не мог ничего понять из ее истерических всхлипываний. Сначала у него создалось впечатление, что Бот попал в автомобильную катастрофу. В конце концов он заговорил с ней властно и строго, немного успокоил ее и сумел вытянуть что-то связное. Вот тут его и охватил холодный ужас: брата забрали в полицию, отец не должен об этом знать.
Он добился у ошеломленного директора клиники отпуска по семейным обстоятельствам и всю ночь провел за рулем.
А утром он был потрясен еще больше, когда увидел Бота, который, еле волоча ноги, вошел в зал суда вместе с пьянчужками, наркоманами и участниками поножовщины. У него был затравленный вид, словно он все время ждал, что на него обрушатся удары, а с губ не сходила жалкая кривая улыбка. Он словно извинялся за то, что он здесь, что дышит, что отбрасывает тень, что существует. Казалось, у него есть только одно желание: съежиться, стать незаметным, исчезнуть.
Местный адвокат (Деон поднял его с постели в половине шестого утра, и он выглядел так, словно его против воли приволокли куда-то, где ему вовсе нечего делать) пробормотал, что положено, а потом бесконечно долго пререкался с обвинителем о сумме залога.
— Обвинение очень серьезное, ваша милость, — повторил прокурор. — Тайная скупка алмазов. — Он смаковал эту фразу. — Противозаконное владение алмазами. Это очень серьезное обвинение.
Но в конце концов Деону позволили подписать залоговое обязательство, адвокат вручил деньги секретарю суда и Бот был освобожден из-под стражи.
Они молча вышли из здания суда на залитую солнцем улицу. Лизелла ждала их в автомобиле на стоянке напротив, в прохладной тени. Деон открыл перед Ботом правую дверцу. Бот рассеянно кивнул и сел в машину. Лизелла включила мотор, вырулила со стоянки, и скоро они выехали из города, по-прежнему в полном молчании.