Невеста Перуна
Шрифт:
Олег внимательно огляделся вокруг. Давешняя буря до неузнаваемости изменила лик леса. Появились завалы и буреломы, коих вчера ещё не было, кое-где намело высокие сугробы - в аккурат по грудь взрослому человеку, некоторые деревья изрядно поломало. Да и небо было покрыто столь плотными тучами, что не определишь, в какой стороне солнце. Воевода покачал головой. Как из леса выбираться - неведомо. Но тут Доброгнева внимательно пригляделась к оборотню.
– Погляди, Олег, кажется, он нас зовёт куда-то.
И правда, волк неторопливо засеменил по снегу куда-то в сторону, постоянно оглядываясь на
– Значит, за собой нас приглашаешь, - усмехнулся урманин.
– Ну что ж, дружище, пойдём. Надеюсь только, что ты не к своей стае на обед нас поведёшь.
Оборотень укоризненно посмотрел на воеводу, дождался, когда люди встанут на лыжи, и припустил вперёд прямо по свежему, чистому снегу. Возвращение домой было несравнимо тяжелее, чем давешняя прогулка. То и дело на дороге возникали буреломы, которых ещё вчера не было, или высокие сугробы. К тому же, вновь стал подниматься ветер, и Олег с Доброгневой невольно ускорили шаг - продолжения вчерашней битвы не хотелось никому. Волк между тем легко бежал впереди, выбирая наиболее лёгкие пути. Вот он взлетел на очередной холм... и пропал. Воевода рванулся следом за ним. С вершины холма открывался величественный вид: широкий Волхов, который из-за быстрого течения не замерзал даже зимой, стремительно нёс свои воды в Нево, а на излучине реки раскинулась матушка-Ладога. Боярышня, поднявшаяся на холм вслед за Олегом, радостно рассмеялась, обняла своего суженного и крепко расцеловала его.
Город встретил путников настороженной, почти враждебной тишиной. Ладожане выходили из домов, дабы взглянуть на чудесно спасшихся от бури, но радости на их лицах не было. Оно и понятно: кто может поручиться, что это и впрямь люди вернулись из леса, а не злобные духи в человеческом обличии? Спасибо, что вовсе ворота перед носом не захлопнули - не для того, мол, по осени город опахивали, чтобы нынче в него всякую погань впускать. Всё это было понятно, ни Олег, ни Доброгнева не винили горожан за их недоверие и осторожность. Даже Ефанда, радостно выбежавшая навстречу брату, вдруг испуганно отпрянула.
– От вас мертвецами за версту смердит, - поморщившись, проговорила она и тут же обернулась к спешившим за ней холопам.
– Растопите баню для воеводы и боярышни да выпарьте хорошенько обоих. До того времени никому с ними не разговаривать.
Нелёгкое это дело - посреди зимы растопить остывшую баню, немало времени на это требуется. Всё это время Олег и Доброгнева просидели, подпирая спинами стены деревянного строения, где им предстояло отмыться от скверны смерти. Никто из прохаживающихся вокруг людей, памятуя о словах княгини, не заговаривал с ними, и скука навалилась со всей своей гнетущей тяжестью. Девушка вскоре задремала, урманин же, привычно прищурив глаза, наблюдал за снующей туда-сюда челядью. Но вот поблизости заскрипел снег, и перед воеводой предстал князь Рюрик.
– Гой еси, Олег Ольбардович, - поприветствовал князь друга.
– С нами нельзя разговаривать, - вместо приветствия ответил воевода.
– Князю ли, благословлённому Перуном, скверны бояться?
– небрежно ответил Рюрик.
– Воину ли смерти страшиться?
–
– Коли знал бы, что с нами приключилось, небось, живо осторожность заимел.
– Так расскажи мне!
– Э, нет, княже, - хитро усмехнувшись, погрозил воевода пальцем князю.
– Больно любопытен ты. Завтра обо всём из первых уст и узнаешь.
– Не уж-то так худо было?
– Даже ещё хуже. Ты, княже, в глаза смерти смотрел, мы же с Доброгневой на том свете побывали. Поэтому жена твоя и сказала, что от нас мертвецами разит. А хуже всего то, что по моей вине моя любимая и вовсе там едва не осталась.
– Ты впредь поосторожней будь, Олег, - присаживаясь рядом, проговорил Рюрик.
– Я за каждого из своих людей в ответе, а за неё - вдвойне. Ты, верно, и позабыл уж, что она роднёй мне приходится?
– Как же, помню. Ведь в случае чего вено мне тебе уплачивать, да и сватов на твой двор засылать, верно?
– Верно. Только я ведь сейчас не о том речь веду.
– Знаю. Тяжела ноша на твоих плечах - за каждого в ответе быть. Но и её ноша не легче. Мыслимо ли предать человека, который долгие годы и вместо отца, и вместо матери был, который жизнь готов был положить её счастья ради. Ведь и тогда, в Новгороде, она свято верила, что правильно поступает. Думала, увидит её брат - опамятвует, не станет нелепие творить. Ан нет, не вышло. Вот и мечется душа её, скорбит, сомневается.
– Сомнения и скорбь - не самые лучшие спутники, - покачал головой князь.
– Так и до отчаянья недалеко. Нужно отвлечь её от мыслей о брате.
– Как? Хотел было я её от горьких мыслей отвлечь прогулкой, да вот что из этого вышло.
– Как - не ведаю, но отвлечь нужно.
– Сам знаю, - со вздохом проговорил Олег.
– А прогулок таких более не устраивай, - усмехнулся Рюрик.
– Ефанда вчера чуть с ума не сошла, когда увидела, что на дворе буря, а тебя нет. Точно безумная металась по хоромам, пока Ольга не сказала ей, что с тобой всё в порядке.
– Да уж, представляю. Всё-таки хорошие у меня сёстры. Ольге передай от меня поклон. Если бы не она, мы бы с тобой сейчас здесь не беседовали.
Ненадолго воцарилось молчание. Поднявшийся ветер разогнал-таки тучи, нависшие над градом, выглянуло неяркое зимнее солнце. Наконец урманин резко хлопнул себя по коленям.
– Вот что, княже, - промолвил он.
– Ступай-ка ты к жене и дочке. Не след тебе тут со мной попусту побасенки травить, не то холопы твои дыры в нас насквозь взглядами проглядят. Мы тут как-нибудь сами время скоротаем. Завтра с утречка пошлёшь за нами, вот тогда всё и расскажем.
– Что ж, воля твоя. Но завтра... Завтра ты так просто от меня не отделаешься.
Рюрик поднялся и, бросив ещё один взгляд на измученную ожиданием парочку, поспешил к терему.
Наконец всё было готово. Один из отроков осторожно приблизился к воеводе и со смесью страха и любопытства в глазах сделал знак, что в баню можно заходить. Олег поднялся с бревна, брошенного у стены вместо лавки, потянулся до хруста в костях и оглянулся на просыпающуюся Доброгневу.
– Значит так, первым париться иду я...
– Это ещё почему?
– без особого, впрочем, возмущения поинтересовалась девушка.