Непримиримая одержимость
Шрифт:
— Похоже, ты всё равно не решишься. Бывает. Не каждый день удается достичь целей. Дай мне руку, малышка, и я перетяну тебя обратно.
Нет. Я не могла вернуться в больничную палату. Сегодня родители заставили меня встретиться с пластическим хирургом. Несмотря на мои протесты и мольбы не проводить новых операций, они подписали согласие на очередную операцию. Дата была назначена.
Поражение душило меня. Я не вынесу еще одной операции, не говоря уже о нескольких, предложенных врачом.
Но
— Дай мне руку, малышка. Возможно, завтра будет твой день.
— Уходи.
— Не могу. Я уже вовлечен. Если ты прыгнешь, я буду последним, кто видел тебя живой. Полиция решит, что я тебя столкнул, и сделает главным подозреваемым.
— Тогда возвращайся вниз.
— В этой больнице камеры установлены повсюду, кроме крыши. Увидят, что я поднялся наверх, и сразу свяжут меня с трупом девочки, которую найдут в реке. — Присев, он начал расшнуровывать ботинки. — Похоже, единственный вариант – прыгнуть следом за тобой, когда ты отпустишь перила.
— Ты сумасшедший.
Он рассмеялся по-настоящему – впервые без сарказма или скуки. Это было искренне. Что-то подсказывало мне, что он смеется нечасто. От его смеха в груди потеплело.
— Сумасшедший? Это ты висишь на перилах крыши больницы.
— Если прыгнешь за мной – умрешь.
— Если не прыгну, меня обвинят в убийстве. Я неплохо плаваю. Предпочту риск утонуть пожизненному сроку.
Парень снял носки и бросил на землю кошелек и пачку сигарет.
Он был невыносим.
— Ты сам сказал. Там камни. Падение убьет тебя.
— Если честно, вода пугает меня больше, чем камни.
— Почему?
— Она ледяная.
Я снова посмотрела вниз, внезапно усомнившись в том, что утопление будет менее болезненным, чем пластическая операция.
— От такой холодной воды кажется, будто тысяча ножей вонзается в кожу. — Он снял куртку. — Поэтому я не горю желанием прыгать за тобой.
Я поняла, что слезы высохли в какой-то момент нашего разговора.
— Тогда не прыгай.
— Как я сказал, у меня нет выбора. Я ценю свою свободу больше, чем боюсь ледяной воды.
— Должен быть другой способ.
Он долго обдумывал мои слова.
— Думаю, ты можешь просто перелезть обратно через ограждение. Тогда мне не придется прыгать или садиться в тюрьму.
Я
Моя решимость дрогнула, когда он протянул руку. Даже почти не зная его, я понимала, что он не любит прикосновений. Как и я, он явно не стремился к физическому контакту. И потому этот жест был огромным шагом. Возможно, именно потому, что я была так тронута, я вложила свою дрожащую руку в его.
Он действовал быстро. Для подростка он был удивительно крепким и поднял меня одной рукой, будто я ничего не весила. Он так быстро перетянул меня обратно через перила, что наши тела столкнулись, и мы вместе рухнули на бетон. На секунду мне показалось, он уронит меня, но он обхватил меня за талию и развернулся так, чтобы принять удар на себя, смягчив моё падение собственным телом.
Когда я поняла, что падение не причинило боли, то открыла глаза. Первое, что я увидела, – удивительно яркие голубые глаза. Они буквально выбили меня из реальности. Замерев в нескольких сантиметрах от его лица, я на секунду забыла о крыше, о реке, о том, зачем сюда пришла. Я видела только его глаза, резкую челюсть, и полные губы над растянутым воротом футболки. Подо мной неровно вздымалась его грудь.
Сердце бешено заколотилось. Я и раньше влюблялась в мальчиков, но это было совсем другое. В ту секунду казалось, что что-то необратимо изменилось. Что моя жизнь раскололась на «до» и «после».
Он проворчал:
— От тебя одни неприятности, малышка. Решила не прыгать – и всё равно чуть не угробила нас обоих.
Он помог мне выпрямиться. Мы сидели на холодном бетоне, скрестив ноги, пока он подбирал свои брошенные ботинки и носки и снова натягивал их.
— Теперь расскажешь, почему полезла на крышу? — спросил он.
Мне стало безумно стыдно, и я уткнулась взглядом в пол.
— Родители.
— Что с ними?
Он не торопил меня с ответом, терпеливо ждал, пока я соберусь с мыслями.
— Они хотят, чтобы мне сделали операцию. Точнее… еще одну.
— Что за операция?
Обычно я никому не показывала. Но что-то в его потускневших глазах говорило, что он не станет брезгливо морщиться. Медленно я приподняла край толстовки, открывая живот, исполосованный шрамами. Одну из медсестер чуть не вырвало, когда она увидела их. С тех пор они немного затянулись, но всё равно выглядели мерзко.
Он не дрогнул. В его глазах не было жалости. Он даже не спросил, откуда они; лишь внимательно их осмотрел.
— Швы чистые, — констатировал он. — Воспаления нет. Всё должно зажить нормально. Зачем тебе еще одна операция?