Нарвское шоссе
Шрифт:
— Ты вот заметил, что стенки и крыша сделаны так, что голый бетон не виден на них, как на перегородке между казематами? Проложены продольные железяки, а между ними куски железа заведены?
— Заметил.
— А знаешь для чего это? Это называется противооткольная защита. Когда снаряд или бомба в дот попадает, то внутри от бетона могут откалываться куски. Вот это и сделано, чтоб бетон стен сам не кололся, а нам, что внутри сидят, этими осколками организмы не портило. Вот эти железки их и удержат.
Как мы закончили с пулеметом, так его на станок поставили, и Миша стал меня тренировать ленту вставлять в пулемет. Н о тут это недолго длилось, потому что подъехала телега, и пришлось ее разгружать. Недостающее
Между делом я еще и попросил наблюдателя разрешить мне в перископ поглядеть. Он поворчал, но пустил. Мне очень понравилось, плюс перископ увеличивал, и было видно вдаль лучше, чем глазами. Тут я подумал, что неплохо бы разжиться биноклем, так как глаза у меня вдаль плохо видят. Только кто мне его даст? Ну, может, как-то получится… Еще оказалось, что перископ при нужде можно убрать совсем и закрыть трубу для него. Есть специальная тяга, которая из дота идет и закрывает трубу специальной крышкой.
Так прошел день до вечера. Потом был ужин (тот же горох), вечерняя сводка Совинформбюро.
Правда, нам зачитали вчерашнюю, от 7 августа. Бои на Кексгольмском, Холмском и Смоленском направлениях. Еще там была критика немецкой сводки известий, что советские войска несут фантастические потери, а немецкие совсем не несут. Потери по нашей сводке выходили так на так. Но все ж война идет уже шесть недель, а немцы далеко уже прошли… Народ как-то выслушал подавленно.
Кексгольм – это сейчас так Приозерск называется. До границы там не сильно далеко, но и Ленинград тоже близок.
Где Холм расположен – я не знаю. Смоленск – а это уже не так далеко от Москвы. Спросил, знает ли кто, где этот Холм расположен. Сказали, что вроде как на север от Смоленска. Еще спросил, большой ли это город. То же парень ответил, что нет. Начался дождик, и мы разошлись по палаткам и землянкам. Народ и в палатке был каким-то подавленным и разговаривал про то, сколько километров от Смоленска до Москвы и от Кексгольма до Питера. Я по обыкновению отмалчивался, а когда меня спросили, что я об этом думаю, ответил, что ничего не думаю. Сколько бы километров ни осталось, немцам это победить не поможет. Вон, поляки в 1612 году в самой Москве были, и что это им – помогло? Выкинули их оттуда Минин и Пожарский, и остался в память об этом только памятник. Хотел сказать про Казанский собор, но не стал – мне уже намекали, что про церковные дела говорить и про Бога как-то не к месту.
Да, то, что я знаю, что дальше будет, это хорошо, только знаю я как-то кусками и путаю много. А ведь мог бы и знать получше, что тогда вокруг города делалось, глядишь бы и помогло завтра в чем-то. А что я? Я как все – про группы трепался, про артистов тоже, про то, где что продать или обменять, как пойти таджиков бить, у кого порно лучше дома есть… А толку мне теперь с таких знаний? Ну не знал я, что сюда попаду, но можно было меньше "Extrovert" слушать, а больше книг читать. Даже если бы не попал сюда, то ума бы прибавилось…
Спалось мне плохо, часто просыпался. А проснешься – боже ж мой! Весь день горохом кормили и получили полевую тренировку по выживанию в условиях применения отравляющих веществ.
Вы вот смеетесь, а мой знакомый Леня Лаврик после школы лаборантом в мединституте подрабатывал, так он говорил, что сероводород,
Шутки шутками, а дух был очень тяжелый, не для слабых здоровьем и рассудком. Но я его преодолевал и засыпал. Ибо когда спать хочешь, засыпаешь и под храп, и в закупоренном вагоне, который весь день летнее солнце раскаляло, и в таком кумаре. А вот когда хочешь заснуть, но не можешь – кофе там или энергетиков перепил, к примеру, так тебе все мешает, и тиканье часов колоколом ощущается.
Потому я и заснул, что спать хотел. И остальные тоже.
Утречко выдалось опять мрачным, но дождя не было. Приступили к водным процедурам. В том числе и к бритью. Я у себя чаще электробритвой пользовался, иногда только станком сбривая не захваченные "Харьковом" волоски, которые разрослись в гордом одиночестве. А здесь брились опасной бритвой. Их было на отделение пять штук, поэтому брились по очереди. Зеркалец не было, потому мы брились по двое. То есть я и Коля садимся друг к другу с намыленными фэйсами и бреем друг друга. Так зеркала не надо, и довольно быстро получается. Правда, царапины от бритв каждый день… Волынцев на это рассказал, что они на финской войне тоже так брились на морозе. И ухитрялись побрить друг друга, пока вода не успеет совсем остыть. А помкомотделения (его Федор Игнатьич зовут или младший сержант Островерхов, если официально) вообще рассказывал, что на гражданской они, бывало, и "по-свинячьи" брились. Это так называется способ, когда сильно отросшие волосы поджигаются, а потом горящая щетина мокрой тряпкой гасится. Б-р-р-р! У него тогда такое же ощущение было, и он радовался, что по молодости ему еще вообще бриться не надо было.
А Павлик Черный (это фамилия, а не прозвище) вообще вспомнил такую поговорку: " Лучше один раз в год родить, чем день-деньской бороду брить". Зачетно получилось у него, когда он ее сказал, ощупывая порезанный подбородок.
Я первое время боялся эту бритву в руки брать, но ничего, стало получаться.
Вот так мы трехсотую часть родов совершили, остальное помыли и пошли чаек утренний вкушать. Я вспомнил, что в какой-то детской книжке или фильме жрецы называли себя не жрец, а "вкушец". Вообще-то им полагалось себя жрецами называть, но они считали, что "вкушец" означает то же самое, но красивее звучит.
Отделение повели куда-то, а меня оставили. Точнее, меня Островерхов к штабу повел, а остальных Волынцев куда-то в поля и леса. А перед штабным блиндажом меня встретил Андрей Денисович с папиросой в руке. Глянул я на него, и у меня внутри все опустилось. Я уже как-то привык себя ставшим в строй считать начал, хотя присягу не давал и начальство меня по имени звало, а не официально. Думал, что все уже позади. А вот теперь глянет на меня Андрей Денисович усталым взглядом, которым видно, сколько ребер у меня внутри и скажет… А как правильно в НКВД говорят, когда признаваться надо: "кайся" или "колись"? Кайся – это вроде по-церковному. Вот и пролетел я, как фанера над Парижем и к ногам лег – делай что хочешь… А в чем я виноват? А вообще ни в чем. Я только жил не тогда и сюда случайно попал, и даже не хотя того. Откройте мне калитку к себе обратно, тут же уйду и ничего портить не буду! Но кто б в те времена спрашивал – в чем ты виноват? Это я много раз по телику и инету видел. И про Павлова, и про Тухачевского, и про депортированных прибалтов. Или все не так было, а я тут зря кипятком … проливаюсь и кирпичами…ну, в общем, хожу по – большому?