Наемник

Мишель Маннон

Не говоря ни слова, он выходит. Краем глаза вижу, как он снимает презерватив и аккуратно завязывает его, словно хочет сохранить свидетельство нашей страсти, прежде чем швырнуть в пшеничное поле.

— Две минуты. Приведи себя в порядок.

Он исчезает за капотом. Прямо у меня на глазах.

Я натягиваю юбку на голую кожу.

И отсчитываю ровно две минуты, глядя на пшеничное поле. Что бы ни готовил мне Дейтон, ясно одно. Нравится ему это или нет, но Деклана волнует то, что происходит между нами, гораздо больше,

чем он пытается убедить нас обоих.

Глава 20

МЭЙДЛИН

— Ты не представляешь, чего себя лишаешь, — говорю я, слизывая последнюю каплю горячей помадки с пластиковой ложки.

К моему удивлению, он привел меня в «Дейтон Кримери» — старомодную лавку мороженого на Мейн-стрит. Мы сидим за столиком на улице, и пока я уничтожаю пломбир с реками шоколада, взбитыми сливками и вишенкой, он лениво оглядывает улицу, делая вид, что не смотрит на меня.

Я успеваю поймать вспышку интереса в его глазах. Пока он не отворачивается, заставляя меня усомниться — а не показалось ли?

Не так быстро, Деклан.

Я небрежно отрываю черешок от вишенки и кладу ягоду вместе с ложкой на салфетку. Высунув язык, располагаю стебелек горизонтально поперек кончика, а потом закрываю рот. Давно не делала этого — дурацкого, но откровенно сексуального трюка, подсмотренного в каком-то фильме и отработанного до автоматизма в школьной столовой. Чтобы завязать узел, нужно зажать стебель губами и двигать языком — скручивать, поворачивать, завязывать. Я плотно сжимаю губы, сосу, сворачиваю, играю мышцами. Да, вот вам и невинность.

— Не надо.

Он смотрит на меня с каменным лицом. Ни единого признака, что мое действо на него как-то влияет. Совсем не похоже на героя того фильма, которого охватило вожделение от глупых, но соблазнительных движений языка героини.

Но узел почти готов, осталось одно последнее движение… вот так.

— Черт, — вырывается у него, и он замолкает на секунду, прежде чем потребовать: — Покажи.

Я высовываю язык и демонстрирую результат. И в ту же секунду внутри все сжимается в сладкий, тугой комок, когда я вижу его реакцию.

Он улыбнулся. Он сдался.

Или, может, дело не только в этом. Может, мой дурацкий трюк как-то поднял ему настроение. Так я хочу думать.

Это похоже на луч солнца, пробившийся сквозь затяжной оклахомский ливень. Он превращает его в того самого красавца из моих фантазий. Его типичная «американская» внешность — которую большинство не замечает из-за свирепости во взгляде — растрепанные светлые волосы, легкая щетина. Высокие скулы кажутся не такими резкими. Он похож на парня, которого можно встретить на пляже в Сан-Диего — с доской для серфинга и дерзкой, располагающей улыбкой. Без привычного плотного сжатия губ его улыбка мгновенно делает меня мокрой. Она заставляет верить, что все будет хорошо:

мы найдем мою сестру, и посмотрим, куда заведет этот извилистый путь.

И эта неожиданность ошеломляет. Я теряю дар речи. Меня переполняет та самая, мгновенная химия между нами. Нельзя отрицать — между нами *что-то* есть. И он это чувствует.

Я не должна хотеть его. Он не беззаботный серфер. Черт, он в сто раз сложнее, чем тот узел, что у меня на языке.

Но я хочу его.

Боже, как же я его хочу.

Он встает и подходит ко мне, подхватывая мою вишенку с салфетки.

— Вставай, детка.

Я поднимаюсь, нервничая, но в хорошем смысле.

Он зажимает вишню между пальцами. Очень медленно подносит липкую ягоду к моим губам, сначала проводя ею по верхней, потом по нижней, покрывая их сладким соком. Когда он кладет вишню себе в рот, я думаю, на этом все. Но нет. Он наклоняется ближе и проводит большим пальцем по сладкому следу, оставленному на моей нижней губе. Оставляет липкое пятно. Это напоминает мне о том, как он поступил с домашней глазурью много месяцев назад, в мой день рождения.

Перед тем как поцеловать. Моим первым поцелуем.

Самым сладким, что со мной случалось, во всех смыслах.

Я поднимаю лицо, приглашая его попробовать меня на вкус.

Проходят секунды, от которых перехватывает дыхание.

Пока я не осознаю сразу несколько вещей. У меня во рту все еще стебелек. И он не собирается этого делать. Он не собирается меня целовать. Он игнорирует приглашение.

— Вон там. — Он отворачивается и кивает в сторону здания из красного кирпича через дорогу.

— Что это? — бормочу я. От неловкости и разочарования голос звучит чужим.

— Квартира. Она может быть там.

Я выплевываю стебелек на тротуар.

— Все это время мы сидели здесь, на другой стороне улицы, как новобрачные на первом воскресном свидании… как двое, которым плевать на все, хотя это совсем не так… а моя сестра могла быть прямо напротив?

— Скорее всего, она уже давно уехала.

— Что? Если ты думаешь, что ее здесь нет, зачем мы тогда приехали?

— Страховка, — отвечает он, и его слова звучат так же двусмысленно, как и этот жест «я-не-собираюсь-тебя-целовать». Потому что он хотел меня поцеловать. Этот его трюк с вишней — не ложь.

— Дай мне руку.

— Дать тебе руку?..

Не дожидаясь, он хватает мою ладонь и сжимает в своей, крепко и властно.

— Пошли посмотрим.

Он тянет меня через дорогу, потом наугад нажимает на несколько кнопок домофона, пока кто-то изнутри не щелкает замком. В вестибюле нет лифта, поэтому мы поднимаемся по лестнице на пятый этаж, и он отпускает мою руку, чтобы идти впереди. К тому моменту, как мы останавливаемся, я уже пыхчу и задыхаюсь, а потом мысленно закатываю глаза, видя, что Деклан даже не запыхался.