Мои Друзья
Шрифт:
— Что?
— Она сказала: «Мужские ролевые модели? И насколько хорошо это работало исторически, как вы думаете — для вас, мужчин?»
— И что директор?
— Он так растерялся, что когда я подрался в следующий раз, маму уже не вызвали.
Тед засмеялся — хотя, наверное, не стоило. Его брат никогда не умел справляться с горем иначе, как через злость. А кто бы его научил?
— Значит, мама тоже была смешная? — спросил Тед.
— Очень смешная, когда хотела! Однажды она подложила тухлую рыбу в почтовый ящик соседу, который вечно жаловался, что мы с тобой слишком шумим! И
Тед сидел рядом и тёр глаза рукавом, потом спросил:
— Расскажи ещё что-нибудь.
Брат сделал долгий глоток пива и сказал:
— Папа рассказывал мне, что его любимое время вечером — обходить дом и гасить свет. Потому что это такое папское дело, говорил он. А последним делал круг по комнатам и шептал: «Спокойной ночи, привидения».
Тед отпил пиво, и вдруг что-то вспыхнуло в его глазах.
— Я… я помню это. Я помню, как лежал в кровати и ждал этого, прежде чем мог уснуть. Это единственное, что я помню из его голоса. Или… иногда мне кажется, что я просто приснил это.
Красные разбитые пальцы брата прошлись под сморщенными костяшками и тронули несколько рассеянных нот на пианино. Тед никак не мог перестать удивляться, что эти руки умеют обе вещи сразу: жестокость и красоту.
— Папа хорошо пел.
— Почему он не стал музыкантом? — спросил Тед, но тут же пожалел — слышал сам, как это прозвучало наивно.
— Это не работа, — спокойно ответил брат.
Он имел в виду «для нас» — что для таких, как они, это не работа, понял Тед. Их отец работал на фабрике, как и мать, — чтобы дать детям жизнь лучше. Пытаться стать музыкантом, следовать страсти — это для родителей, которые думают только о своей лучшей жизни.
Взгляд Теда скользнул по стене над пианино, мимо детских фотографий — и остановился на другой: свадьба родителей. Без нарядов, скромная церемония в загсе, мама была беременна. Но она улыбалась на том снимке, она была красивой, она выглядела так, будто ещё мечтала о больших вещах.
— Как ты думаешь, это было романтично? Когда они влюбились? — спросил он робко.
Это было глупо, конечно. Брат инстинктивно фыркнул.
— Что за чёртов вопрос?
— Прости, прости, прости… — тут же прошептал Тед, ненавидя себя за то, что разрушил чудо. Он должен был знать — настоящие мужчины таких вопросов не задают.
Он сжался на краю табурета, готовясь к удару. Но случилось кое-что куда более странное: маленький порыв ветра. Именно так это выглядит, когда твёрдый мужчина пытается подавить рыдание. Брат не пролил ни слезы — просто выдохнул долго и надломленно. Потом заговорил твёрдо, но словами мягкими:
— Это не как в кино, Тед. В жизни иначе. Но папа однажды рассказал мне — он был тогда чертовски пьян, — что они с мамой были не как два магнита. Они были как два цвета. Когда смешали — уже не разделить.
Тед не слышал ничего более романтичного ни до, ни после. Он прищурился на свадебную фотографию, пытаясь сфокусировать взгляд. Пройдёт ещё несколько месяцев, прежде
— Расскажи ещё что-нибудь, — попросил он нерешительно.
Брат вздохнул. Постучал пивной банкой по крышке пианино. Едва заметно улыбнулся.
— Папа всегда пил одно и то же пиво. Говорил, маме это нравилось: мужчины, которые не меняют марку пива, не очень-то авантюрны — а значит, и жён не меняют. Когда он заболел, мама продолжала покупать пиво каждую неделю. Как будто он мог вдруг встать и пойти взять одну.
Вот ещё одна жестокость рака, подумал Тед, — когда ждёшь, что всё вернётся к нормальной жизни. До тех пор, пока однажды не понимаешь, что болезнь и есть новая нормальная жизнь.
— А папе нравилась мамина готовка? — спросил он — сам не зная зачем. Наверное, просто потому, что замороженные обеды в морозилке были ближайшим к настоящей нежности от мамы, что он получал в последние годы.
— Ты серьёзно? Он обожал! Я думаю, она вообще научилась готовить, потому что любила смотреть, как он ест, — ухмыльнулся брат, потом взглянул на младшего и добавил: — Я думаю, она чувствует себя хорошей мамой, когда кладёт для нас еду в морозилку, Тед. Когда следит, чтобы мы не голодали. Наверное, это единственный момент, когда она ощущает, что она… достаточно.
Тед навис над своей банкой, будто над пропастью. Спросил:
— Ты думаешь, папа боялся, когда умирал?
Вместо лжи брат просто долго молчал — и молчание само стало ответом. Дыхание снова стало надломленным.
— В ту ночь, когда папа умер, одна из медсестёр позвонила нам домой. Наверное, она хотела, чтобы мы с тобой сразу узнали, и, думаю, понимала, что мама не справится… со словами.
Ещё одно надломленное дыхание.
— Что она сказала? Медсестра? — спросил Тед.
Брат улыбнулся.
— Она сказала, что в конце мама очень тихо свернулась клубочком у папы на кровати. И что папа умер у неё на руках.
После этого братья больше не сказали друг другу ничего. Они просто сидели у пианино в пустом доме, пили папино пиво и изредка поглядывали друг на друга маминым взглядом. Когда банки опустели, Тед унёс их на кухню и сполоснул. Потом достал из морозилки ужин, съел — хотя не был голоден, — и оставил тарелку немытой на столе.
В тот вечер он лежал у себя в подвале и слышал, как старший брат нетвёрдо бродит по комнатам наверху, останавливается в каждом дверном проёме и шёпотом желает всем привидениям спокойной ночи.
Ночь была тёплой, окно подвала стояло открытым, и Тед учуял мамины сигареты, когда она вернулась домой. Она вышла из машины подруги, опустилась на крыльцо и глубоко затягивалась — набиралась сил, чтобы войти обратно в жизнь, полную обязательств. Она, наверное, никогда не знала, как объяснить, что любит своих мальчиков, и у них тоже не было слов — потому что кто бы их научил? Но когда мама вошла в дом, она нарочно наступала на каждую половицу, о которой знала, что та скрипит, — чтобы они знали: она здесь. А когда она зашла на кухню, то увидела немытую тарелку, которую Тед оставил на столе, — чтобы она знала: он наелся и она хорошая мать. Она вымыла её и на мгновение почувствовала себя таковой.