Мои Друзья
Шрифт:
— Твёрдой в каком смысле?
Тед грустно смотрит на сигарету.
— У мамы были очень определённые представления о… всём. Она не хотела, чтобы мы с братом проявляли чувства. Не ныли. Никогда не плакали. Для неё было важно, чтобы мы всегда вели себя как… мужчины.
— Значит, ты совсем не похож на неё! — сердито восклицает Луиза.
Тед катает сигарету между пальцами — вдыхает запах табака, соли и подступающего лета.
— Быть мамой невероятно трудно, Луиза. Быть человеком трудно. Думаю, мама была очень похожа на меня поначалу — она была романтиком в юности. Но нет на планете человека
— Она тебя била?
— Нет.
— Но тебя всё равно били?
— Да, Господи, ещё как. Старший брат бил меня каждый день, когда мы были маленькими. Однажды он столкнул меня с лестницы, и я потерял сознание. Долгое время я даже не мог вспомнить этого — думал, что поскользнулся…
— Ты боялся его?
— Да. Быть маленьким трудно.
— Быть всем трудно.
ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ
Тед объясняет, что дети почти ничего не знают о своих родителях — даже если прожили с ними всю жизнь. Потому что мы знаем их только мамами и папами, но не знаем, кем они были до этого. Мы не видели их молодыми, когда они ещё мечтали обо всём, что могло бы случиться, — а не горевали обо всём, чему случиться не было суждено.
Он рассказывает ей, что в конце того дня, когда они с друзьями нашли птиц, Тед вернулся домой — в дом, где горел всего один свет. Смеркаться только начинало. На улице стояла ржавая машина, и её фары слепили ему глаза, он не мог разглядеть, кто сидит внутри. Он прокрался мимо на цыпочках, взгляд его метался по сторонам, всё тело сжалось так, что когда водитель вдруг газанул и мотор взревел, сердце у Теда ухнуло в пятки и он подпрыгнул на месте.
Из машины донёсся насмешливый смех. Прищурившись сквозь свет фар, Тед увидел широкоплечего мужика лет двадцати с кулаками с лопату, который сидел за рулём. Бык.
— Напугался, маленький педик? — гаркнул тот в открытое окно. Следом вырвалось облако густого дыма.
Дверца со стороны пассажира открылась и хлопнула с тем тяжёлым звуком, к которому привыкаешь, когда живёшь на улице, где у всех двадцатилетние машины. Старший брат Теда вышел и, покачиваясь, направился сквозь полосу света к дому — слишком пьяный, чтобы идти прямо. Тед заспешил следом, ссутулившись, но снова вздрогнул, когда взревел клаксон. Издевательский смех Быка растворился в темноте вместе с рокотом мотора.
— Ублюдок, — прошептал Тед, стиснув кулаки и злясь на себя за то, что так легко пугается.
Старший брат с трудом открыл входную дверь, с грохотом ввалился в прихожую и прошагал на кухню — но у порога автоматически сбросил ботинки. Надеть обувь на маминой кухне было сродни попытке самоубийства, они знали это с раннего детства. Он открыл холодильник, не нашёл там холодного пива и принёс из кладовки две тёплые банки. На обратном пути налетел на Теда, и тот инстинктивно втянул голову в плечи — мышечная память. Тоже.
Тело старшего было твёрдым, он входил в любую комнату с такой уверенностью — как отточенный нож, режущий воздух. Тед всегда двигался так, будто шёл против ветра и косого дождя.
— Бык иногда бывает тупым скотом, — пробормотал брат заплетающимся языком, и это прозвучало так неожиданно, что Тед долго не мог понять, что только что услышал.
Тед сам удивился себе, когда ответил:
— Тогда зачем ты с ним дружишь?
Он ожидал удара. Но ничего не случилось — брат только посмотрел на него с удивлением.
— Мы знаем друг друга с детства.
Будто это какой-то ответ, с тоской подумал Тед. Но в том городке — в каком-то смысле так оно и было. Такие, как его брат, просто обзаводились друзьями в один прекрасный день на школьном дворе — сами не понимая как, — а потом держались за них, потому что в этом городе мальчики не выживали поодиночке. Особенно дети иммигрантов в том возрасте, в каком приехал его брат. Здесь мальчиков лепила среда: тот, кем ты был в начале старшей школы, тем ты обычно и оставался — либо тем, кто бьёт, либо тем, кто сжимается. Уехать почти никто не мог себе позволить, а приезжали сюда только безумцы, так что молодые мужчины не чувствовали, что выбирают жизнь — им просто выдавали её, как срок. Жизнь была отмеренным временем, как тюремный приговор. После школы Бык устроился в порт, потом пристроил туда и старшего брата Теда, поручился за него, пообещав, что тот — «правильный парень». Это значило: такой, что стоит твёрдо, не отступает и умеет держать рот на замке, когда появляется полиция.
Тед стоял на кухне и смотрел на разбитые красные костяшки братова кулака и понимал: это было ещё одно долгое вечернее дежурство в роли «правильного парня». Он никогда не осмеливался открыть рот рядом с братом, но откуда-то изнутри вырвалось:
— Ты не плохой человек.
Глаза брата сузились.
— Чего ты сказал?
Тед ссутулился и неуверенно уставился в пол:
— Я говорю — ты не плохой человек. Просто выбираешь плохих друзей. Людей хуже себя — потому что думаешь, что большего не заслуживаешь. Надо выбирать тех, кто лучше тебя.
Брат качнулся, растерянный.
— Не всем так везёт с друзьями, как тебе.
Тед так опешил, что случайно встретился с ним взглядом — и всю жизнь это было верным способом получить по лицу, но на этот раз ничего не случилось.
— Я… я даже не знал, что ты знаешь о моих друзьях, — тихо проговорил он.
Брат усмехнулся.
— Ты думал, я не замечаю, как ты и три этих маленьких гиены приходите через вечер опустошать мамин холодильник?
Тед снова опустил взгляд.
— Ты прав. Мне повезло.
Брат покачал головой и буркнул:
— Нет. Это им повезло.
И ушёл в гостиную, сел к пианино и пил пиво. Тед стоял, потрясённый. Он оперся о холодильник и нечаянно сбил прикреплённую к нему записку — иначе, может, так и не увидел бы её. Короткая записка от мамы: ушла к подруге. Еда в морозилке. Когда вернётся — не сказала. И вернётся ли вообще.
После похорон мама не произнесла ни слова. Весь дом был как гроб.
Тед подумал немного, потом открыл морозилку и выгреб все льдинки, что нашёл. Наполнил две тарелки — одну для пива, одну для братова кулака — и понёс в гостиную, поставил на пианино. Брат поднял глаза, будто не сразу узнал Теда, будто они были маленькими детьми, игравшими во взрослых, и вдруг заигрались слишком всерьёз. Тед повернулся уйти вниз, в подвал — как обычно, — и поэтому тихий голос брата застал его врасплох: