Мои Друзья
Шрифт:
— Я могу взломать, — уверенно предлагает Луиза.
— Мы точно не будем ничего взламывать, — огрызается Тед.
Он ещё раз пробует запертую дверь — как будто та может передумать. Потом мысленно произносит очень, очень плохое ругательство. Он так устал от путешествий. Так устал от себя. Он думает, каким странным был художник: каждый раз, когда говорил о поездках в свои двадцатые, в голосе словно пузырилась радость. Безумие, думает Тед.
— Это быстро! Тут даже замок несложный! — настаивает
— Мы не будем взламывать!
— Тогда что будем делать?
— Не знаю, потому что ты всё время разговариваешь и я не могу думать!
— Ладно. Ты закончил думать? — говорит она секунд через девять.
— Нет.
Проходит пятнадцать секунд.
— А теперь?
— Нет!
— Ну, привет? Я могу взломать, пока ты думаешь?
Она уже достала из рюкзака отвёртки и готова.
— Можешь попробовать… не быть собой две минуты? — умоляет он.
— Разве не проще, если бы ты не был собой? — предлагает она, направляясь к двери.
— Нет! Подожди!
— Я только…
— Стой, я сказал!
— Но это быстро! Я только… — настаивает она, и тут он срывается.
— Что с тобой не так? Если закрыто — как кто-то мог оставить здесь что-нибудь с момента, как мы вышли с поезда? — выпаливает он — куда злее, чем намеревался.
— А, — говорит она и неохотно убирает отвёртки.
— Просто… стой спокойно! Это всё ТВОЯ ВИНА с самого начала! — огрызается он — так неожиданно, что она вздрагивает, будто в неё что-то бросили.
Тед не сожалел ни о чём так мгновенно в жизни. Луиза отступает так стремительно, что спотыкается о себя.
— Ты думаешь, я не знаю? — шепчет она, закусывая нижнюю губу, чтобы он не видел, как она дрожит.
— Прости, я не имел в виду… — говорит Тед, но поздно.
Она машет руками и часто моргает.
— Нет, нет, ты прав. Это моя вина! Вот почему я с самого начала не хотела эту чёртову картину. Я знала: ты всё равно разочаруешься во мне рано или поздно. Поэтому лучше было просто…
Она ищет слова, пытаясь не заплакать. Язык ищет, куда спрятаться, зубы стучат. Тед никогда не нёс такой тяжёлой вины — потому что видит в этот момент себя самого. Каждый раз, когда мама повышала голос. Кричать на ребёнка — это насилие. Все взрослые знают это в глубине души — потому что все взрослые когда-то были маленькими. И всё равно мы это делаем. Снова и снова мы проваливаем экзамен на человечность.
Поэтому, когда Луиза не может найти слов, чтобы объяснить, что чувствует, Тед находит их за неё — голосом, таким раздавленным, что он вибрирует на каждой согласной:
— Лучше было просто… уйти сразу? Это ты хотела сказать? Что слишком страшно пытаться, чтобы тебя полюбили? Легче просто сдаться?
— Да, — шепчет она.
Он дышит так глубоко,
— Я думал уйти от тебя задолго до того, как ты ушла от меня. Я думал выйти с поезда, когда ходил в туалет.
Это устанавливает новый рекорд тишины между ними.
— Мы отстойно бросаем людей, — наконец бормочет она.
— Надо тренироваться, — улыбается Тед.
Она тоже улыбается. Им, наверное, есть что сказать друг другу — но нет времени. Потому что их перебивает голос из темноты за спиной:
— Вот вы оба!
К несчастью, голос не знает, какая у них была ночь — и что голос в темноте на пустом перроне сделает с ними прямо сейчас. Тед оборачивается в панике, красный лицом — так, как может краснеть только мужчина средних лет, который уже точно не умеет красиво плакать. Луиза оборачивается с отвёрткой в каждой руке, глаза широко раскрыты от дикой ярости, готовая к войне. Женщина перед ними на перроне едва не падает на рельсы.
— Я… я… — заикается она.
Это мама из поезда. Чуть поодаль мужчина стоит с коляской — выглядит сонным и испуганным: два чувства, которые совсем нелегко совместить. Луиза прочищает горло так, как прочищают горло, когда чуть не напали на чью-то маму с отвёртками по ошибке, — и быстро прячет их за спиной. Тед вытирает лицо рукавом пиджака.
— Э-э… добрый вечер, — умудряется произнести Луиза.
— Что… что вы здесь делаете? Посреди ночи? — спрашивает Тед.
— Жду вас! — радостно улыбается мама, восстановив равновесие, и тут замечает лицо Теда: — Боже мой, что случилось?
Сначала Тед честно не понимает, что она имеет в виду. Потом смотрит на себя — как будто одолжил тело у кого-то другого. Брюки разорваны о забор. Пиджак выглядит так, будто его нашли в лесу. Очки на скотче еле держатся. Лицо — не просто в слезах, но в шишках и синяках.
— Это долгая история… — устало начинает он.
— Вы в порядке? Позвать врача? — спрашивает мама — так, как спрашивают мамы.
— Не беспокойтесь, — говорит Тед.
— Вы голодны? У меня в коляске есть печенье! Вам нужно поесть! — говорит она и, не дожидаясь ответа, кричит: — Дорогой! Принеси печенье!
Мужчина с коляской подходит очень, очень осторожно — как будто только что прочитал табличку «Не кормить животных» в зоопарке.
— Нет, спасибо, я не особо… — пробует сказать Тед.
— ЕШЬ! — нежно говорит женщина — но прописными буквами.
Мужчина смотрит на Теда взглядом, ясно и кратко сообщающим: он настоятельно рекомендует есть. Тед ест. Луиза тоже.
— Из вас выйдет хорошая мама… — говорит Луиза.
— Что ты сказала? — строго улыбается женщина: явно не одобряет разговоры с набитым ртом.