Мне отмщение

Медведевич Ксения Павловна

Ну что ж, ты дошутился, Полдореа. Правоверный аждахак, говоришь...

Хорошо, что ашшариты не видели когтистую драконскую тварь - демон весь уходил в пламя и ненависть, не имея сил проявиться для обычного зрения.

– Говоришь, к нам жалуют, - Селим, наконец, отвернулся от завораживающего зрелища гибнущей масджид и посмотрел на присосавшегося к меху Каойльна.

Тот лишь прикрыл глаза и покивал, не отрывая губ от костяного навершия - все не мог остановиться и жадно глотал воду.

– С ними два дэва!
– радостно сообщил

он, со вздохом отдавая мех и отирая губы рукавом.

– Три, - спокойно поправил его Амаргин.

И показал в черное устье улицы слева. Оттуда доносилось неспешное хлюпанье грязи.

Кряжистые сутулые фигуры медленно выбрели на площадь и встали, опустив к коленям когтистые руки. Круглые глазки ртутно блестели, чуть шевелились слипшиеся в сосульки длинные космы на голове. Голая серая кожа тускло светилась в темноте.

Люди видели троих здоровенных амбалов с красными светящимися глазищами, в красной одежде и в красных же чалмах. Вот только зажатые в ручищах дубины и в хен, и в мире живых гляделись одинаково - неприятно. Большие тащили эти дэвы дубины. Такими удобно и дверь проломить, и голову, никакой шлем не поможет.

– Местные, с Асира, небось, спустились, - пробурчал один из гвардейцев, Масуд.

Он был, наособицу, не степняк, а из здешних бедуинов-таглиб.

– Оголодали по засухе, теперь вот в долины прут, да проклянет их Всевышний...

– Похоже, к этим карматам примкнула вся здешняя мразь, шелупонь и срань леворукая, - прошипел Амаргин.

И повернулся к Каойльну:

– А... ее... видел?

– Нет, - мотнул рыжими лохмами сумеречник.
– Не видел.

– Пришла бы она, - тихо сказал Тарег, - не было бы шелупони. Это как с крупным хищником: когда выходит тигр, шакалы разбегаются.

За спинами дэвов замелькали фигурки помельче и поюрче - люди. Много людей.

– Хозяйку видел?
– поинтересовался следом нерегиль.

Каойльн снова отрицательно помотал головой.

– Псин ее?

– Не, не видел.

– Н-ну-ну...
– зло пробормотал Тарег.

Проснись, Полдореа. Время умирать.

А вы, миледи, как обойдетесь без вашего города?..

Примеривающийся к копьям у стены Амаргин сказал:

– Стрелок, поинтересуйся у командира, старику с муллой надолго еще работы осталось?

Тарег скрипнул зубами. Ответ он знал и так: работы осталось не надолго. Работы осталось навсегда.

Ибо аз-Захири и почтеннейшему Абд ар-Рафи предстояло совершить подвиг: они должны были создать "четки". Так называли запечатанную охранными знаками лестницу. У порога рисовали трилистник печати Али, на ступенях сигилы Дауда, а за последней ступенью - снова трилистник имен Али. Имена собирали знаки, как нитка четок в руках молящегося собирает бусины.

Лестницы в аш-Шарийа традиционно пользовались дурной славой. Похоже, именно под ними выгибался спиной чужой призрачный мир - и наудачу касался хребтом самых невинных ступенек и проходов. От лестниц можно

было ждать всякого - в особенности ночью. По ним в незримом мире могли промаршировать джинны. Или обитатели зазеркалья и Дороги Снов. Поэтому зеркала в аш-Шарийа тоже предпочитали прикрывать на ночь тканью. Ну или не смотреться в них после сумерек. Лезть оттуда не лезли, но погримасничать, рожи построить, напугать, в особенности ребенка - могли запросто. Так что, проходя ночью по лестнице, ашшариты предпочитали вежливо извиняться. А случись, что кто топнет на ступеньке или чего уронит, - так читали Фатиху и сыпали солью. Ну - лестница, одно слово. Зато уж собранная в "четки", укрощенная лестница становилась неодолимой преградой для всякой злой твари и уродливого порождения. И именно такую преграду предстояло возвести аз-Захири и старику-мулле.

Вот только работа эта была не под силу человеку. Даже праведнику. Даже двум праведникам.

Потому что два человека - это очень мало для того, чтобы расписать охранными знаками длиннейший лестничный марш, за которым открывались огромные пространства резервуаров. Пятьдесят шесть ступеней должны быть запечатаны, от начала и до конца. Без пропусков. До самого последнего порога: путь начинается и заканчивается, оборвавшийся или прерванный путь - не преграда.

Печать Али и сигила Дауда ибн Абдаллаха - не простые знаки. Они тем сильнее, чем больше сил вложено в их начертание. Сделать оттиск с резного камня в данном случае помогло бы мало. Знаки нужно было прорисовывать. Письмена куфи с тройным Именем. Сигилу - пентакль в пентакле, Имена по ободу, в полном сосредоточении, после серьезной медитации. И так - все пятьдесят шесть раз, на каждой ступени. И дважды над "трилистником" - у порога и в конце лестничного марша.

Аз-Захири молился всю прошлую ночь. А с утра взял в руки кисть и принялся за ворота. Сегодня вечером к нему присоединился толстячок-мулла.

Когда Тарег спускался по лестнице последний раз, почтеннейший Абд ар-Рафи ибн Салах, погруженный в глубокое созерцание, сидел на двенадцатой ступени сверху. Аз-Захири полулежал у стены, совершенно измученный и бледный, с огромными темными кругами под глазами. Какая-то женщина с благоговением подносила ему ко рту чашку с гороховым супом - местные почему-то верили в его целительную силу, примерно как на западе верили в лечебные свойства куриного бульона. Тарег успел вяло удивиться, как они сумели приготовить там, внизу, этот суп. Потом сосчитал ступеньки. Потом задал вопрос:

– Шейх, ты скоро?

Мулла даже не пошевелился.

Аз-Захири устало поднял кулачок и бессильно погрозился. Когда Тарег спускался к ним в предпоследний раз, языковед как раз трудился над сигилой. В ответ на вопрос - "шейх, ты скоро?" - сидевший рядом ибн Салах молча снял с ноги туфлю и пульнул в нерегиля. Потом снова погрузился в себя.

Тарег принес ему туфлю обратно и ушел наверх.

Поэтому он ответил Амаргину: